Позже он встретился с Павлом I – один на один. Никто не знает, о чём шла речь. Но мстительный Павел вскоре рассчитался с Алеханом – по-своему, злобно.

Секретарь саксонского посольства, автор книги «Русские избранники и случайные люди в XVIII веке» Фон Гельбиг рассказывает об этом так: «При торжественном принятии праха Петра III из Александроневского монастыря и перенесении (…) в крепость, граф Алексей должен был идти перед гробом и нести императорскую корону. Не нужно быть очень чувствительным, чтоб содрогнуться, живо представив себе настроение, в котором должен был находиться Орлов. Один из первых чинов при императорском дворе, уже в глубокой старости и в болезненном состоянии, он должен был сделать пешком трудный переход более чем в три четверти часа и на всём этом пути быть предметом любопытства, язвительных улыбок и утончённой мести!»

Церемония, включавшая в себя эксгумацию и водружение на трон трупа более чем 30-летней давности, была чудовищна сама по себе. Для Орлова – особенно: современники вспоминали, что, получив приказ императора, победитель турок «зашёл в тёмный угол и взрыд плакал». Тем не менее пришлось нести подушку с короной «в трепетавших руках». Та же «честь» досталась и участникам переворота Ф. Барятинскому и П. Пассеку.

Мы бы признали простительным желание сына, Павла I, отомстить за отца, Петра III, если бы не одно обстоятельство. Пётр Фёдорович не только фактически ненавидел Россию, прямо говоря, что лучше бы ему было жить в Пруссии; мало того, что открыто пренебрегал супругой, но и, по словам философа, естествоиспытателя и мемуариста А. Т. Болотова, «не восхотел от всех скрыть ненависть свою (…) к сыну своему и при самом ещё вступлении своём на престол сделал ту непростительную погрешность и с благоразумием совсем несогласную неосторожность, что в изданном первом от себя манифесте не только не назначил сына своего по себе наследником, но не упомянул об нём ни единым словом». Так что близости духовной между отцом и сыном – нет и не было. И месть сподвижникам Екатерины Великой была для Павла I скорее проявлением отвращения именно к матери.

Кстати. Когда-то Павла Петровича, ещё цесаревича, называли «северным Гамлетом» – именно потому, что окружающим словно бы являлась за спиной великого князя тень его отца, как в шекспировской трагедии. Но о любви датского принца к отцу, когда последний ещё был не тенью, а живым правителем, из пьесы Шекспира узнать трудно, зато в ней явственна неприязнь Гамлета к матери из-за её поступка…

Тот, кто полагает, будто бы отношение Павла Петровича к матери объяснялось только тем, что он считал аморальным поведение Екатерины, имевшей любовников и при живом муже, а пуще – после его гибели, делает, пожалуй, слишком много чести императору, всю жизнь игравшему в рыцарство с его возвышенным отношением к любви. В интимной своей жизни Павел и сам был небезупречен. Он имел и иной, более, так сказать, материалистический мотив. Ему было известно, что Екатерина не желала оставить царство ему. Она прямо высказывала опасение, что при Павле империя превратится в провинцию, зависящую во всём от Пруссии, обожаемой наследником. Ещё в 1780 году после одной из бесед с сыном она заметила, что не хотела бы повторения истории царствования Елизаветы Петровны, после смерти которой произошло изменение Петром III всей системы русской политики, грозившее усечением российского суверенитета. Екатерина, перехватившая власть вследствие переворота, понимала, что «перевороты» бывают и иные – ползучие, как в случае её супруга. По сути, после смерти матери и сам Павел власть захватил, так как знал об опасениях Екатерины касательно сына (то есть себя) и её намерении передать власть своему внуку Александру. Известно, что, пока императрица, сокрушённая апоплексическим ударом, лежала без сознания, он перерывал бумаги в её кабинете, а едва она перестала дышать, закричал придворным от порога, за которым умерла мать: «Я ваш государь!» И тут же призвал священника, чтобы немедленно привёл «ближний круг» к присяге, причём Александру приказал к присяге добавить, что сын клянётся не посягать ни на власть, ни на жизнь отца. Так что, если Павел и сердился на мать за 1762 год, ему следовало бы, словами баснописца Крылова, «на себя оборотиться».

Век XVIII. 2 декабря 1796 года. Санкт-Петербург. Перезахоронение праха Петра III

Существует масштабное (18,5 метра длиной!) изображение траурной процессии, сделанное, скорее всего, итальянским художником. Конечно, это не репортаж с места события, но обстоятельства должны были быть переданы близко к истинным. Если верить картине, знаки власти и ордена Петра III несли пешие люди не в мундирах, а в длинных чёрных плащах и траурных же широкополых шляпах. Тогда, думается, и «форма одежды», больше подобающая гробовщику, и вынужденное передвижение пешком рядом с офицерами, едущими верхом, воспринималось Орловым как дополнительное унижение.

Для него это была мука не только душевная, но и чисто физическая тоже. Он был обречён проделать пеший путь от Александро-Невской лавры до Зимнего дворца, а это – можете проверить по карте – почти пять километров. Между тем Орлов уже страдал ногами.

В одном из писем он так скажет о себе: «Рад бы я был, если б и злодеи мои (…) видели мою внутренную. А што до наружности принадлежит, я б середь площади и в фонаре мог жить, не имев зазрения и стыда в моем обращении». Скажет одновременно и искренне, и явно рисуясь. «Середь площади в фонаре» – совсем не вяжется с уже показанном нами образом жизни блистательного московского барина.

Однако не за богатство как таковое возлюбило Орлова население Первопрестольной – а за то, как он умел с этим богатством обращаться, норовя одних прямо облагодетельствовать, втянуть в орбиту своей шикарной жизни, других хотя бы порадовать ярким зрелищем широкой, удальской жизни.

Как тут не процитировать «Записки охотника» И. С. Тургенева, в которых можно найти рассказ о любимце Москвы. Правда, это не сам классик говорит, а один из его персонажей, однодворец Овсяников, который как раз был в числе очевидцев этой орловской широты. Цитата окажется обширной: «Вот был вельможа! Такой осанки, такого привета милостивого вообразить невозможно и рассказать нельзя. Рост один чего стоил, сила, взгляд! Пока не знаешь его, не войдёшь к нему – боишься точно, робеешь; а войдёшь – словно солнышко тебя пригреет, и весь повеселеешь. Каждого человека до своей особы допускал и до всего охотник был. На бегу сам правил и со всяким гонялся; и никогда не обгонит сразу, не обидит, не оборвёт, а разве под самый конец переедет; и такой ласковый – противника утешит, коня его похвалит… Убогие, нищие сотнями на его хлебе живали… и сколько денег он передавал! А рассердится – словно гром прогремит. Страху много, а плакаться не на что: смотришь – уж и улыбается. Пир задаст – Москву споит (…). Бороться тоже любил; силачей к нему из Тулы возили, из Харькова, из Тамбова, отовсюду. Кого поборет – наградит; а коли кто его поборет – задарит вовсе и в губы поцелует…»

Если рассказчик и идеализирует графа, всё же между строками этих воспоминаний можно вычитать, какое значение имел орловский «шик» для современников. Они могли не знать, сколь жаден был прежде «атаман Алехан» до земель, но вид вельможи и заслуженного воина, не погрязшего в скопидомстве, играл, как нам кажется, даже роль «государственной пропаганды». Щедрость человека, близкого к трону (пусть и в прошлом), его внешний демократизм служили некоторым утешением «низам», заставляли их не слишком задумываться о сословном и имущественном расслоении общества. Для грани XVIII и XIX веков это значило не так уж и мало. Отсюда и восторги что начинающего писателя Жихарева, что однодворца Овсяникова, который на замечание тургеневского рассказчика – «Ведь вот Алексей Григорьевич не обижал же никого» – делает вывод, актуальный на все времена: «Да оно всегда так бывает: кто сам мелко плавает, тот и задирает». Алексей Григорьевич, действительно, всю свою жизнь «мелко не плавал».

А вот «северный Гамлет», при всей его высокородности, в сыновьем отмщении бывал даже мелок. Фёдору Орлову мстил тем, что велел снести колонну, в его честь возведённую. Алексею – вот так. Что-нибудь похуже, пожалуй, придумал бы и для Григория – несмотря на то, что именно тот на венчании Павла с принцессой Августой-Вильгельминой-Луизой (Натальей Алексеевной в православии) держал венец над головою будущего императора. Придумал бы непременно, да вот Григория уже 13 лет как не стало. Разве что по приезде в Петербург бывшего фаворита Екатерины, которого она сделала польским королём, Павел поселил Понятовского не где-нибудь, а в Мраморном дворце, строившемся императрицей для Григория Орлова и первоначально подаренном именно ему. Если до самого покойного князя Григория уже не дотянешься – поглумиться хотя бы над памятью его…

Ночная лесть в присутствии адъютанта не помогла: Павел Петрович, которому уже успели показать записку, посланную Алексеем из Ропши, расправлялся с теми, кого считал убийцами своего отца. Расправлялся, не проливая ответно крови, но терзая души.

Стоит ли после этого удивляться сказанному Орловым графине Загряжской: отчего «такого урода», как Павел I, терпят и почему бы вдруг его нельзя взять, да и задушить?

Потрясённый, Орлов рвётся прочь из столицы. Но в московский дом ему нельзя: в столице предстоит церемония коронации Павла. Граф добровольно отправляется в изгнание за границу. Отправляется, чувствуя себя скверно физически, но в пути, уже в польских землях, понемногу отходит. Пишет, что дочь Анна его «повыкинула, выкрежила» (разве что морально? Нинушке вообще-то нет ещё и двенадцати лет) и что с ногами у него получше, можно без отдыха пройти пятьсот шагов, но «серце расчувствовалось обо всех обстоятельствах» и «шум в голове».

В чужих землях ему хватает почёта, которым Россия традиционно обделяет своих лучших сыновей, а всё же он тоскует по Родине. Узнав о смерти Суворова, который успел за короткое время и генералиссимусом сделаться, и опалу пережить, Орлов боится тоже умереть – умереть на чужбине. «…Корову, буде всё молоко выдоили и больше уже не чают получить, таковую на бойню отсылают», – пишет он в частном письме. Пишет вроде бы всего лишь о своём старом, обесценившемся портрете ещё «дочесменских» времён – но, кажется, имеет в виду не только его.

К счастью, он доживёт до возвращения. Приедет в Россию в 1801 году: после того, как в Петербурге случится «немая, всеобщая радость, освещаемая ярким весенним солнцем» (цитируем «Записки» Ф. Вигеля, члена Арзамасского кружка) по поводу того, что с Павлом I тоже стрясётся, как и с его матушкой, «апоплексический удар» – только золотою табакеркой (по другой версии – пистолетной рукоятью, но в висок же). Так что умирать Орлов будет уже при шестом (!) на его веку императоре. Ведь родился он при малолетнем Иоанне Антоновиче и его родителях, служил Отечеству при Елизавете Петровне и Петре III, прославился и ушёл в отставку при Екатерине Великой, пережил унижение от Павла I – и вот при сыне последнего успевает ещё раз отличиться при формировании земского войска для ополчения против Наполеона в 1806 году. Конечно, уже только денежными пожертвованиями на создание этой «милиции». И руководством земским войском сразу нескольких губерний – впрочем, скорее формальным. Александр I назначил его – явно ради громкого имени графа с кейзер-флагом – главнокомандующим Пятой области земского ополчения (страна, от Витебска до Вятки, была поделена на семь областей, каждая их которых включала в себя несколько губерний), и Орлов с дочерью и сыном, которого император произвёл в генерал-майоры, выехал в Курск, где находилась его штаб-квартира.

Силы «атаман» ещё некоторые сохранил. Рассказывали, что куряне преподнесли ему калмыцкий лук, граф стал натягивать тетиву, и когда оба конца лука сошлись, спросил у гостей: «Ломать, что ли?» Кто-то ответил, что жаль: лук был богато украшен бирюзой и золотом. Граф отложил лук, оружие подхватили его молодые адъютанты – и вдвоём едва оттянули тетиву на несколько вершков. А вот ноги «атамана» едва держали…

Александр I в октябре почтит ветерана рескриптом: «Мы с особенным удовольствием видели непрерывное действие патриотических ваших побуждений» и «признали Мы справедливым пожаловать вас кавалером ордена св. равноапостольного князя Владимира большого креста первой степени».

При нём же, Александре Павловиче, Алексей Григорьевич и завершит свой жизненный путь. В Москве, через два месяца после рескрипта, в рождественский сочельник – 24 декабря по старому стилю.

С жизнью этот гигант расставался тяжело, мучительно. По преданию, документально ничем не подтверждённому (а чем можно такое подтвердить?), стоны его, через окна, доносившиеся до прохожих, пришлось заглушать громкими звуками оркестра. Так, под музыку, он и ушёл.

…В новый век гений Гаврилы Державина будто бы въехал на погребальных дрогах, и флейта его, в отличие от оркестра в доме Орлова, завела мелодии далеко не бравурные. Потому что ряды героев его времени быстро редеют.

Допустим, не знаменитый «Снигирь», написанный на смерть генералиссимуса Суворова, но – торжественно вполне. С лёгкой руки талантливого поэта Д. Самойлова мы помним, что «был старик Державин льстец и скаред», да как таковым и не быть, если ты родился в семье мелкопоместных и хочешь подняться из сословного глубоководья наверх – туда, где воды согреты солнцем. Но к Алексею Григорьевичу «льстец» испытывает и вполне искреннее чувство благодарности: во время военной службы даже чином капрала поэта обходили, пока протекцию ему не оказал «атаман Алехан». В 1796 году Гаврила уже посвящал Орлову (и вполне бескорыстно, ибо могущество граф утратил) пиндарическую оду «Афинейскому витязю». А новая поэтическая почесть «орлу из стаи той высокой» – последняя.

Как и сам Орлов был из последних в «высокой стае». Рассказывали, будто к гробу «атамана Алехана» пришёл 80-летний бывший его солдат, слуга Изотов – в мундире екатерининских времён и с медалями на груди. Взялся, несмотря на преклонные годы, нести гроб, но со словами – «Думал ли я, что тебя переживу?» потерял сознание и тут же умер. Правда это или легенда – судить не берёмся. Но уход полководца и солдата, совместный уход двух людей екатерининской эпохи выглядит символично.

Вот только вечный покой Алехану суждён будет не сразу. Могила в семейном имении Отрада (ныне – в Ступинском районе Московской области) окажется для него лишь первым, временным пристанищем.

Как и убиенный Пётр III, братья Григорий, Алексей и Фёдор вынуждены будут совершить ещё и посмертное путешествие. И даже не одно. Сначала, в 1810 году, – из Никольской (нижний этаж Владимирской) сельской церкви в специально построенную в имении усыпальницу – ротонду с куполообразным верхом и лестницей, ведущей в подземный склеп. Потом – к стене Георгиевского собора в Свято-Юрьевом монастыре, в столице Новгородской земли, на которой начинался когда-то род Орловых (о том, как и почему состоялось это перемещение, мы ещё расскажем). Но и это ещё не всё. Через 60 лет после «переезда» в Новгород правнук одного из братьев получит высочайшее дозволение перевезти останки предков обратно в имение Отрада.

Это станет заметным событием 1896 года – заметным не только древнему городу, но и всей стране. Печатные издания не скупились на подробности. «24 февраля (…) новгородцы от мала до велика с утра толпились по пути следования траурного кортежа (…). Накануне в присутствии правнука Орловых, обер-шталмейстера Высочайшего Двора графа А. В. Орлова-Давыдова, губернатора и других начальствующих лиц с большим трудом найден был вход в склеп графов. Монахи забыли, где именно находилась входная дверь. Благодаря опытности новгородского полицмейстера по звуку кирпичной стены нашли место для пролома. По очистке кирпича входная дверь из толстых железных прутьев оказалась отворенной без наружного замка. С зажжённой свечей первым вошёл полицмейстер и увидел три громадных гроба из красной меди, стоящие рядом поперёк склепа; на двух из них сидели две живых летучих мыши, которые в свою очередь послужили богатой темой суеверным людям.

Повернуть гробы не представлялось возможным, а потому приказано было сломать свод склепа и плитный пол, чтобы на верёвках поднять в преддверие Георгиевского собора на одну общую площадку для трёх гробов.

Четырнадцать солдат с трудом несли каждый гроб. Гробовые крышки крепко заклёпаны и запаяны наглухо», – писал журнал «Гражданин».

После литургии три артиллерийских лафета с гробами тронулись в путь из монастыря. «Возле памятника дворянам новгородским, павшим в 1812 году, к процессии присоединились воспитанники всех учебных заведений города. Отъезд траурного поезда войска ознаменовали салютом». Экстренный поезд с гробами тронулся в неблизкую дорогу. На станции «Шарапова Охота», близ которой было расположено имение графов Орловых-Давыдовых, «ко времени прихода поезда собрались крестьяне как села Отрада, так и окрестных деревень. (…) Гроба князя и графов Орловых были снова опущены в родовой склеп». К этому времени внук наново и пышно отделал семейную усыпальницу.

Впрочем, и это – не последняя страница в «книге памяти», связанной с именем Алексея Григорьевича. В записках знаменитого советского астрофизика и популяризатора астрономических знаний И. С. Шкловского «Эшелон» (писалась в начале 80-х годов XX века, а свет увидела только через десять лет, уже после смерти автора), есть рассказ о знакомстве астронома в известном Доме творчества писателей «Малеевка» с неким Степаном Владимировичем. Фамилию собеседника Шкловский не уточняет, называя его просто «кряжистым стариком», зато передаёт рассказ случайного знакомца о том, как тот, будучи молодым балтийским моряком, якобы попал в бывшее имение Орловых, когда шло изъятие дворянских ценностей при сборе средств на помощь жертвам голода 20-х годов. Посланные большевиками гробокопатели вскрыли фамильный склеп, сокровищ никаких там не нашли, а останки графа, облачённые в парадный мундир, будто бы выбросили в ближайшую канаву. Рассказу (или пересказу) поверить трудно уже потому, что «кряжистый старик» местом действия команды называет Псковщину, где никаких родовых поместий Орловых не было, а имение «Отрада», куда перевезли останки князя, находится в Подмосковье. Перепутать эти два региона – непросто. Возможно, кое-кому просто изменила память. С другой стороны, есть достоверные сведения о том, что в «Отраде» такая же комиссия орудовала в 1924 году. Ещё достовернее то, что останков Орловых сегодня в усадьбе нет. Не нашлось, как в 1812-м, храброго генерала Милорадовича, который защитил бы усыпальницу героев русского воинства (об этом – в XXXI главе этой книги). Да, не было покоя братьям…