«Верный офицер», о котором докладывает императрице Орлов, – это граф Иван Васильевич Войнович, серб на русской службе, сын дипломата, кавалер Георгиевского креста за участие в Чесменском сражении (кстати, представитель рода, который в XX веке даст русской литературе писателя Владимира Войновича). На том же самом фрегате «Св. Николай», на котором воевал в Чесменской бухте, сербский граф отправляется в Парос, где находится «де Волдомир». Видимо, выбор не случаен: Иван Васильевич – не просто товарищ по оружию, в 1769 году он уже участвовал в успешной поимке одного самозванца – Стефана Малого, представлявшегося в Черногории «императором Петром III».
Войнович свою миссию выполнил и сообщил Орлову, что увидел в Паросе всего лишь даму, имеющую «заносчивый характер и вздорный нрав» – самозванку, на его взгляд, связанную даже не с французами, а с турками. Ни одна из версий её происхождения и «чудесного спасения» Войновича не убедила. И он предупредил: она будет рассказывать, как безымянный священник спрятал девочку в «Казачьей Донской столице»; как Екатерина пыталась её здесь отравить; как она спасалась в Персии, где шах дал ей блестящее образование, наняв учителей из Европы, и как она ездила в Россию, побывала в Петербурге в гостях у влиятельных друзей отца, то есть Разумовского; как жила потом в Лондоне, в Париже, в Германии и Италии – ничему не верь, кроме разве что последней географии.
В дело теперь вступает генерал-адъютант эскадры Орлова – Иван Христинек. Ему поручено уговорить «побродяжку» на переезд в Пизу. «А от меня нарочный того же дня послан в Рим штата моего генерал-адъютант Иван Христенек, чтоб об ней в точности наведаться и стараться познакомиться с нею при том, чтоб он обещал, что она во всем может на меня положиться, и буде уговорить, чтобы привёз её ко мне с собою», – пишет Алексей Григорьевич Екатерине Алексеевне в январе 1775-го.
Христинек уговорил. «И что впредь будет происходить, о том не упущу доносить вашему императорскому величеству и все силы употреблю, чтоб оную достать, а по последней мере сведому быть о её пребывании. Я ж, повергая себя к освященным вашим стопам, пребуду навсегда вашего императорскаго величества всеподданейший раб, граф Алексей Орлов» (Из того же январского письма).
Переезд «княжны» со всей её свитой оплачивает Орлов. Он же снимает в феврале для «Таракановой» дворец в Пизе. И вскоре является туда сам – в парадном мундире, при орденах, как бы подчёркивая, что верит в её высокий статус.
Он снова выслушивает легенду о «чудесном спасении» – теперь уже из собственных уст дамы. Заглядывает в её бумаги. И доносит Екатерине: «Рука мне знакомая быть кажется», – намекая, что самозванку может поддерживать кто-то из влиятельных русских дворян, чуть ли не Иван Шувалов, бывший фаворит Елизаветы Петровны. Фигура, для подозрений удобная: куратор Московского университета и член Лондонского королевского общества, высокообразованный, «шибко умный», при Екатерине он пребывает в опале. Как было принято, опала выражалась в том, что он от государственных дел отпущен «в отпуск по болезни» и выехал за границу. Возможно, подозрения Орлова пали на него в силу контрастности характеров Алексея Григорьевича и Ивана Ивановича – мягкого, со всеми обходительного, всегда демонстрировавшего «людскость», нынешним языком – гуманность. Подозрения не оправдались. Подноготную аферы оставалось вызнавать у самой «Таракановой».
Век XVIII. Февраль 1775 года. Италия. Ливорно. Алексей Орлов и «княжна Тараканова» на русском корабле «Святой великомученик Исидор»
Ни она не демонстрирует Орлову какие-либо свои претензии на трон, ни он не обещает ей поддержку. Очень похоже на то, что «княжна Владимирская» больше рассчитывает на кошелёк графа – такой способ существования уже стал для неё привычным, она живёт то за счёт одного мужчины, то за счёт другого. Они с Орловым просто катаются в экипаже по окрестностям, осматривая красоты, посещают оперу. В Пизе судачат, что между «графиней Зелинской», под именем которой самозванку знают здесь, и русским графом – любовная связь.
Велик риск увлечься этой темой. Тем более что гипотетический роман между графом и «графиней» стал сюжетом целого ряда литературных произведений. Но будем держаться в рамках того, что нам доподлинно известно. Трудно исключать, что самозванка могла увлечься не только финансовыми возможностями Алексея Григорьевича, но и им самим: Орловы и впрямь слыли красавцами. Граф же описывал «графиню» так: «Росту небольшого, тела очень сухова, лицом ни бела, ни черна, а глаза имеет большие и открытые, цветом тёмнокарие, и косы, брови тёмнорусые, а на лице есть и веснушки». Мало похоже на взгляд влюблённого мужчины. Невелика беда в веснушках, но «сухое тело» по тем временам далековато от эталонов женской стати. Между прочим, нос с горбинкой, в сочетании с резкостью движений придававший внешности «побродяжки» нечто итальянское, не подтверждал её русского происхождения. Странно лишь, что Орлов не добавил в описание лёгкое косоглазие «графини». Не заметил? Не верится. Проявил деликатность? С чего бы вдруг?
Оба явно вели каждый свою игру. И оба были ею увлечены. Мы уже знаем «кондотьерский» характер Алексея Григорьевича, и это позволяет предположить, что он особенно увлечён затеянной комбинацией. Для него она носит даже менее корыстный характер, чем для его визави. Расчёт на одобрение императрицы, конечно, присутствует, но ведь это – настоящее приключение, в котором можно проявить себя!
И поскольку это была абсолютно секретная «спецоперация», мы, думается, никогда не узнаем, действительно ли Орлов сделал «графине Зелинской» предложение руки и сердца и действительно ли состоялось их тайное венчание. Если последнее и имело место, то законной силы не имело – по тем же смутным преданиям, венчал «молодых» одетый священником то ли слуга, то ли матрос.
Что действительно было – так это притворное письмо от английского консула Джона Дика о том, будто бы в Ливорно, на главной базе российского флота в Средиземноморье, начались столкновения между английскими и русскими моряками и ситуация требует присутствия Орлова. Орлов зовёт «невесту» с собой и уговаривает не брать в краткую поездку всю свиту, ограничиться горничной и камердинерами. Так «княжна Тараканова» оказывается в доме консула Дика.
О дальнейших событиях мы рассказали.
Вместо короткого путешествия в Ливорно «княжне Таракановой» предстоит долгий путь в Кронштадт, куда «Святой великомученик Исидор» прибудет только 26 мая 1775 года.
Алексей Григорьевич же отправляется в Санкт-Петербург посуху. В его багаже – письмо «побродяжки», переданное ею из-под ареста: «Его Превосходительству г-ну графу Алексею Орлову, адмиралу всего Российского Флота и проч. в Пизу. (…) Заклинаю Ваше Сиятельство увериться – нет ничего на свете, что я бы не сделала, дабы доказать Вам мой образ мысли. Защитите меня, князь, Вы ведь видите, что все – против меня, ни одной живой души, что встала бы на мою защиту (…) Я невыразимо измучена, Вы ведь видите, князь, что я ко всему этому не имею отношения. Погибли моя честь, состояние и здоровье. Заклинаю Ваше Сиятельство, не доверяйте донесениям, которые Вам направляют. Я снова больна, более чем когда-либо. Опровергните эту историю, которая никому не повредила, заклинаю Вас Богом, князь, не оставляйте меня (…) Вашего Сиятельства покорнейшая и преданная слуга». На эпистолу, писанную по-французски, он ответил на немецком: дескать, и сам под арестом, но приложу все возможные усилия, чтобы организовать побег. «Заклинание», впрочем, не сработало и сработать не могло. Да и против самого Орлова есть у Екатерины кое-какие подозрения. Наверное, если бы он пустил в ход не галантность, а «бомбы», подозрений было бы меньше. Или, наоборот, если бы смог всю операцию сохранить в полной тайне.
Увы, не смог. Отъезжает он в Россию под гневные выкрики итальянцев. Узнав о похищении «принцессы», тосканский герцог выразил возмущение откровенным попранием международного права, но ответа из Санкт-Петербурга не получил никакого. От линкора, готового к отплытию, приходилось отгонять лодки с протестующими аборигенами угрозой открыть с борта ружейный огонь…
Грейгу, по его воспоминаниям, пришлось даже тяжелее – особенно когда «принцесса» попыталась в английском Плимуте бежать, прыгнув за борт. С турками воевать адмиралу было легче…
Перед императрицей Алексей Григорьевич в целом оправдается. Говорят, однако, что она осталась недовольна чрезмерной «галантностью» графа, когда по прибытии в Россию выяснилось, что «побродяжка» в результате беременна.
Кроме изустного неудовольствия, взыскания никакого, впрочем, не последует. Последует, однако, отставка.
Состоится она в те же декабрьские дни 1775-го, когда «княжна Тараканова», даже в обмен на обещанную императрицей свободу так и не открывшая своего подлинного имени и звания ни следователям, ни священнику на исповеди, скончается в Алексеевском равелине Петропавловской крепости и будет похоронена там же, в крепостном дворе.
Правда, будут говорить, будто бы погибла во время наводнения 1777 года, так как для её спасения не было принято никаких мер. Что даже даст драматический сюжет для живописного полотна Константина Флавицкого. Хотя душещипательная история пущена будет неким Винским, бывшим узником Петропавловки. Наказание он там отбывал уже позже и ссылался на воспоминания некоего тюремщика. Но кто был Винский? Тоже авантюрист, за что и попал за решётку!
Ошибается тот, кто говорит, что Алексей Григорьевич попал в опалу. Это не опала, а отставка вполне почётная, как и у Григория Григорьевича. Можем даже предполагать, что вызвана она была не секретной «спецоперацией», не совсем ловко исполненной, а общим положением дел при дворе.
Попав «в случай», в большую силу вошёл Григорий Потёмкин – новый сердечный друг Екатерины. Тот самый молодой вахмистр, что участвовал в перевороте 1762 года и был от Преображенского полка представлен к производству в корнеты, но Екатерина собственноручно новое звание повысила, начертав: «быть подпоручиком», да ещё и наградила четырьмястами крепостными душами. Тот самый Потёмкин, которого Рюльер упомянул в числе ропшинских убийц (при этом переврав возраст подпоручика – ему было тогда отнюдь не 17 лет, а уже 23 года). Сын распорядительной и властной майорской вдовы, по чьим требованиям «и одевались, и сватались, и пиры снаряжали» в соседних домах, при всех талантах (успехи были отмечены золотой медалью!) исключённый из Московского университета «за нехождение в классы» – Потёмкин, которого Екатерина славила за умение «дрессировать людей», начал, кажется, с нежной, исподволь, дрессировки самой государыни, и соперники были ему ни к чему. Тем более такие, как Орловы, отличавшиеся предельной решимостью и верой в чисто физические методы воздействия. «Память, желудок и сладострастие его всё поглощали (…) Поглощал и ананасы, и репу, и огурцы», – напишет о Потёмкине через полвека предтеча славянофилов С. Н. Глинка и вспомнит своеобразную оду графа Ростопчина к Потёмкину: «Желудок его можно уподобить России, она (…) всё переварит». Вот Потёмкин и «переварил» прежнего многолетнего фаворита и всё, что с ним связано: схрумкал Орловых, как репу после ананаса.