Февраль 1775 года, итальянский город Ливорно, надолго ставший местом дислокации Алексея Орлова и возглавляемой им экспедиции русского флота. В доме английского консула Джона Дика дают обед в честь графа Орлова и его спутницы.

Граф – уже не просто Орлов, но Орлов-Чесменский. Приставку к фамилии – «проименование» – ему пожаловала Екатерина II немедленно после блистательной победы над турками в Чесменской бухте. Дама с графом рядом – даже не просто «спутница». Она верит, что стала законной женой видного деятеля Российской империи.

Возможно, это откроет перед нею дорогу в Россию. В Европе уже третий год знают, что она называет себя де Волдомир (princesse de Voldomir), то есть «княжной Владимирской» и претендует на некое наследство в России, более чем серьёзное.

За обедом речь не может не зайти о могуществе русского флота, представленного здесь кораблями русской эскадры. Тем более что за столом присутствует, помимо Орлова, другой герой Хиоса и Чесмы – адмирал Самуил Грейг, этой эскадрой командующий. У княжны де Волдомир есть возможность увидеть флагман эскадры, 74-пушечный линейный корабль «Святой великомученик Исидор»: адмирал приглашает!

К берегу подаётся шлюпка с эскортом, с линкора спускается парадное кресло, на нём княжну поднимают на борт, торжественный строй моряков приветствует гостью… Снова застолье в каюте адмирала, роскошный десерт, тосты, комплименты даме – она не успевает заметить, что её слуги куда-то исчезли, нет рядом и возлюбленного. Зато появляется лейб-гвардии капитан Литвинов и объявляет ей, что она арестована. Она надеется, что Орлов как-то разъяснит это недоразумение, но ей говорят, что арестован и Орлов. И из-за праздничного стола княжна спускается прямиком в тёмный и сырой трюм «Святого великомученика», который на три месяца станет для неё плавучей тюрьмой – пока линкор под руководством адмирала не доставит её в российскую столицу.

Если бы она знала, как странно – и страшно – исполнится её мечта о России! А что же было до того?

Россия не просто так вкладывала большие средства в дальние походы своего флота. Эскадры не только сражались с противником у его берегов, как в случае с Турцией. Они исполняли и дипломатические функции. В смысле – демонстрировали мощь государства, пока дипломаты вели переговоры. Достаточно вспомнить, как по распоряжению императрицы русский флот взорвал здесь, в Ливорно, один корабль «Гром», чтобы художник смог создать живописную хронику чесменской победы. Естественно, внимание европейцев было приковано и к русскому флоту, и к графу Орлову-Чесменскому. О его влиятельности здесь ходили легенды.

Были услышаны эти пересуды некой молодой – ей нет ещё и тридцати – особой, о которой здесь тоже ходит немало разговоров.

Она явилась как бы ниоткуда, никто даже не знает точно её национальности: английский консул Дик утверждал, что она – дочь булочника из немецкого Нюрнберга, кто-то возражал, что отец её – пражский трактирщик.

Говорила и писала она по-французски, но кто ж в высшем обществе Европы не пользовался французским языком?! Как бы то ни было, её манеры, понимание архитектуры и живописи, умение рисовать и играть на арфе не давали повода думать, что она вышла из низов. О её подлинном происхождении так никогда никто и не узнает. Не узнают и подлинного имени – даже когда будут допрашивать в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. Зато сама она, непрестанно атакуемая кредиторами, у которых одалживалась на роскошную жизнь, постоянно меняла имена: то становилась султаншей Али-Эмете, то Алиной, «принцессой Азовской». Пока в 1773 году не стал распространяться слух, что она – дочь Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского, великая княжна Елизавета (или, как её позднее именовали сторонники, «Её Императорское Высочество принцесса Елизавета Всероссийская»).

Екатерину II появление «великой героини» крайне взволновало. В наследство от Елизаветы Петровны, от её переворота 1741 года, Екатерине и так досталось «Брауншвейгское семейство». Иоанн VI Антонович, свергнутый Елизаветой ещё младенцем вместе с его матерью, Анной Леопольдовной, содержался и при Екатерине Алексеевне в Шлиссельбургской крепости в качестве этакой российской «Железной маски». Правда, в 1764 году он был заколот при попытке подпоручика Мировича освободить «императора Ивана». Но другие дети принца Антона Ульриха и Анны Леопольдовны заточены на Русском Севере, в Холмогорах, и сплавить их за границу, в Данию, удастся ещё только в 1780-м. И при этом количество посягающих на престол продолжает расти!

Несмотря на свободные нравы двора (и на личный опыт), Екатерина II, скорее всего, не верит, что незнакомка – дочь Елизаветы и Разумовского. Однако вокруг «дочери» могут сплестись (и уже плетутся!) европейские интриги. Приключения «княжны» начались с махинаций финансовых – прикрываясь ею, аферисты разных национальностей старались поправить своё положение. Так почему бы не продать статус «русской наследницы» тем, кто наверняка не пожалеет денег, чтобы добиться своих политических целей? Те, кто этими целями ослепляется, с удовольствием поверят в любую версию. Ведь и ближайшим соратникам Пугачёва, как вы помните, не было нужды в том, есть ли у него «царские знаки» на теле и подлинно ли он – уцелевший император.

Трансформации тут простые. От «де Волдомир» до «княжны Владимирской» – даже не шаг, а полшага. Ещё шажок – до наследницы престола. Первым на это повёлся князь Михаил Огинский, литовский великий гетман, примкнувший к Барской конфедерации в 1771 году и потерпевший поражение от русских войск под Столовичами в сентябре того же года. Правда, князь, чьи владения в Речи Посполитой конфискованы после восстания, скорее уж рассчитывает получить от «княжны» материальную помощь из средств, которые якобы она должна была получить у своего персидского дяди.

Зато другие польские шляхтичи подхватывают слух о русской наследнице по другим мотивам. Им, обиженным на очередной раздел их родины с участием Российской империи, нужны не персидские деньги (в которых они, видимо, сомневаются), а восстановление независимой Польши. Князь Радзивилл ей писал: «Сударыня, я рассматриваю предприятие, задуманное вашим высочеством, как некое чудо, дарованное самим Провидением, которое, желая уберечь нашу многострадальную отчизну от гибели, посылает ей столь великую героиню».

Поляки, впрочем, очаровывались недолго. «Принцесса» прислала Огинскому для передачи в Версаль мемориал о политическом положении в Польше, но документ «оказался бесполезным с точки зрения настоящих дел».

Французы, немцы, англичане были не более доверчивы, тем не менее Европа о неожиданно объявившейся наследнице престола знала и судачила.

Ещё один призрак властителя! Могут найтись желающие протолкнуть «принцессу Владимирскую» во власть. В конце концов, реальные, природные права на трон не так уж и существенны: допустим, собственные права Екатерины тоже были сомнительны. А к существованию таинственных наследников, пусть и самозваных, общество весьма терпимо. То есть, от де Волдомир исходит явственная угроза.

Неожиданная соперница войдёт в русскую историю под именем «княжны Таракановой», которым наречёт её французский дипломат Жан Анри Кастера в своей книге «Жизнь Екатерины II, императрицы российской», написанной уже после смерти императрицы. Возможно, он отталкивался от одного из слухов, связывавших де Волдомир с родственниками Алексея Разумовского, тайного супруга Елизаветы Петровны: родная сестра «отца» княжны была замужем за полковником Драганом. Дескать, дочь Петра Великого плод тайного брака отдала на воспитание в семью полковника (подобное бывало, в том числе и с Екатериной II). Допустим, созвучия между Драгановым и Таракановым для иностранного уха есть. Но француза, всего скорее, увлекла фонетика древнего русского города Тмутаракань – откуда бы иначе придумалась столь странная для высокородной особы фамилия? Сама «принцесса», впрочем, ни Драгановой, ни Таракановой себя не называла. И вообще в России ей было поначалу одно прозвание – «самозванка».

Тем более что она ещё и убеждает европейцев, будто Крестьянскую войну, разгоревшуюся в России, ведёт её «старший брат Пётр III» – в том числе и ради права «сестры» на престол. Для Екатерины такой аргумент – стопроцентное доказательство самозванчества: уж по поводу «живого Петра» у неё точно нет никаких сомнений. А вот завещание Елизаветы, якобы имеющееся на руках у «сестры Пугачёва», как раз более чем сомнительно.

Этот документ потом найдут в бумагах «княжны Таракановой»: «… дочь моя наследует мне и управляет Россией так же самодержавно, как и я управляла. Ей наследуют дети её, если же она умрёт бездетною – потомки Петра, герцога Голштинского (т. е. императора Петра III. – Авт.). Завещаю, чтобы русская нация исполнила сию нашу последнюю волю, и чтобы все, в случае надобности, поддерживали и защищали Елизавету, мою единственную дочь и единственную наследницу Российской империи. Благословляю дочь мою Елизавету во имя Отца и Сына и Святого духа».

Угрозу очередной смуты, какой бы нелепой ни казалась причина слухов, следует истребить в корне. Неплохо бы и разобраться, откуда самозванка взялась, кто и зачем её поддерживает. К счастью, у императрицы есть «свой человек в Европе» – такой, которому можно доверять больше, нежели самому преданному дипломату. В Пизе пребывает Алексей Орлов-Чесменский.

Он, собственно, и сообщил императрице, что получил от «принцессы Владимирской» «манифестик» – воззвание к русским морякам, а также письмо о том, что её поддерживают турецкий султан и европейские государи, а если и Орлов примет её сторону – будет ему «опора, защита» и вечная признательность.

Такой же «манифестик» получил, между прочим, и Никита Панин. Он назвал свою корреспондентку «побродяжкой» и письмо проигнорировал. Орлов же поступил иначе. У него был свой резон. Нельзя исключать, что резон был тот же самый, который заставил самозванку обратиться именно к нему. Вполне возможно, что и в Европе – благодаря неустанному шпионажу дипломатов – уже знали, что Орловы оказались в сложном положении. Пока Григорий отсутствовал в столице, занимаясь в Фокшанах переговорами с Блистательной Портой, императрица после 12 лет близости с ним нашла другого фаворита. К тому же переговоры с турками Григорию славы не принесли.

Век XVIII. Август 1772 года. Фокшаны. Григорий Орлов покидает Фокшанский конгресс

Давно ли Екатерина отзывалась о нём так: «Это удивительный человек; природа была к нему необыкновенно щедра относительно наружности, ума, сердца, души. Во всем этом у него нет ничего приобретённого, все природное и, что очень важно, всё хорошо…» Но в Фокшанах Григорию Григорьевичу не хватило дипломатического такта: не сдержался, столкнувшись с неуступчивостью противной стороны, дискуссии бросил и отъехал в Россию, после чего турки прервали переговорный процесс. Панин писал российскому посланнику в Константинополе Обрескову обидные, но справедливые слова: «Новозародившееся бешенство и колобродство первого товарища вашего испортили всё дело». А ведь и императрица, и русская армия ждали от Орлова мирного соглашения с турками.

Справедливости ради придётся напомнить, что провал переговоров на Фокшанском конгрессе июля – августа 1772 года трудно поставить прямо в вину лично Григорию Григорьевичу. Задача достичь на этом мирном конгрессе всех целей, которые Россия ставила перед собой в войне с Турцией; независимость крымских татар от Порты, полная свобода плавания на Черном море и в проливах для русских судов – дело вообще было нелёгкое. Да тут ещё Пруссия и Австрия, на поддержку которых Екатерина II надеялась, стали действовать против её интересов. Ещё совсем недавно три державы в полном согласии между собою делили (и разделили) Польшу. Но теперь пруссаки и австрийцы всеми силами старались притормозить Россию, боясь её усиления на континенте.

Австрийский посланник вообще подстрекал турок к продолжению войны. Тем же занималась во время мирного конгресса и Франция, обещавшая Порте даже снарядить свою военную эскадру в помощь разгромленному турецкому флоту. Приободрённые такой поддержкой, турки, что называется, упёрлись. Видя, что дело идёт к прекращению любых переговоров по инициативе турок, Орлов и уехал: не привыкший проигрывать и не умеющий хитрить да блефовать, он не выдержал. Всё-таки международная дипломатия была ремеслом, которому он не обучался и в котором не практиковался.

Так что не столь уж велика была его вина в случившемся. Между прочим, спустя всего месяц сами турки попросят о продолжении мирного конгресса, теперь он соберётся в Бухаресте, и отправит туда Екатерина уже Алексея Михайловича Обрескова, но и тот, человек куда более опытный, успеха не добьётся. Требования России пусть не в полном объёме, но будут удовлетворены только спустя два года, при заключении Кючук-Кайнарджийского мира, – когда турки поймут, что в реальности не могут рассчитывать на помощь даже своих французских «друзей». Известный русский историк Сергей Михайлович Соловьев, безоговорочно оправдывая Григория Орлова, через 100 лет после описываемых событий пишет: «Разумеется, только страшная вражда к Орлову заставила Панина обвинять последнего в разрыве Фокшанского конгресса, и было слишком наивно думать, что, переставивши порядок статей, можно было достигнуть успеха в переговорах… Лучшим оправданием Орлову служил неуспех и Бухарестского конгресса, где вел переговоры один Обрезков, и непрочность Кучук-Кайнарджийского мира – все благодаря статье о независимости татар, которую в Константинополе никак не могли переварить».

Тем не менее отставка Григория Орлова после неуспеха в Фокшанах уж точно выглядела неминуемой – и не только из сердечных друзей императрицы.

Похоже, звезда Орловых закатывалась. С точки зрения «княжны Таракановой» (а скорее – тех, кто за нею стоял) обиженный Алексей Григорьевич мог бы и примкнуть к новой смуте, в которой у него был шанс не потерять, а приобрести.

Надо заметить, что это даст русскому литератору XIX столетия М. Н. Лонгинову возможность подозревать Орлова в том, что тот вёл двойную игру: колебался – не взять ли сторону «побродяжки», повторив опыт 1762 года.

Однако имеющиеся документы эту версию не подтверждают. Затеяв измену, стоило ли Орлову посвящать императрицу во все подробности завязывающихся взаимоотношений с «Таракановой»?

В сентябре 1774-го, получив от «побродяжки» эпистолу, он извещает Екатерину о своих намерениях:

«Желательно, всемилостивейшая государыня, чтоб искоренён был Пугачёв, а лучше бы того, если бы пойман был живой, чтоб изыскать чрез него сущую правду. Я всё ещё в подозрении, не замешались ли тут Французы, о чём я в бытность мою докладывал, а теперь меня ещё более подтверждает полученное мною письмо от неизвестного лица. Есть ли этакая, или нет, я не знаю, а буде есть и хочет не принадлежащаго себе, то б я навязал камень ей на шею да в воду (…) От меня же послан нарочно верный офицер, и ему приказано с оною женщиной переговорить, и буде найдёт что-нибудь сомнительное, в таком случае обещал бы на словах мою услугу, а из-за того звал бы для точного переговора сюда, в Ливорно. И моё мнение, буде найдётся такая сумасшедшая, тогда заманя её на корабли, отослать прямо в Кронштадт, и на оное буду ожидать повеления: каким образом повелите мне в оном случае поступить, то всё наиусерднейше исполнять буду».

«Поймать всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало», – распоряжается Екатерина. Она даже разрешает: если местные власти откажутся выдать «тварь» – «бомб несколько в город метать можно».