16 сентября 1771 года в московский Донской монастырь ворвалась яростная толпа, вооружённая топорами и кольями. Уже второй день кряду осатаневшие жители Первопрестольной мечутся по городу в поисках виновников своей беды – бывшая столица погибает от моровой язвы, как тогда называли чуму, к сентябрю умирает уже до 800 москвичей в сутки. На кого толпе укажут – тот и виновник. Сейчас толпа ищет архиепископа Амвросия. Виноват, по мнению простого народа, конечно, он, потому что именно архиепископ запретил массовые паломничества к Боголюбской иконе Божией Матери, что над Варварскими воротами Китай-города.

На эту икону стали возлагать большие надежды после того, как некий священник взялся передавать «вещий сон» одного фабричного, которому было-де видение, будто явилась пред ним Богородица со словами, что у той надвратной иконы никто вот уже тридцать лет не ставил свечей, за что Христос решил наслать на Москву каменный дождь, но она умолила Сына Божьего ограничиться только трёхмесячным мором. Значит, икона могла бы и больше смягчить участь города. Тем более что сказывали, будто именно она избавила от мора Владимир, где было много заболевших.

Священники многих городских церквей даже перенесли к Варварским воротам аналои, чтобы служить молебны. И москвичи молились и, приставив лестницы, поднимались к лику, чтобы его лобызать. Но проклятые лекаришки заявили, что это от заразы не избавит, наоборот – через лобзания «язва» будет только шире распространяться, а архиепископ, видать, не в Бога верует, а в лекарей, оттого и хотел спрятать икону от москвичей, заперев её внутри храма.

Прятать икону отговорил генерал-поручик Пётр Еропкин, которому из столицы был вверен надзор за ситуацией из-за позорного бегства и губернатора, и московского главнокомандующего графа Салтыкова – даже граф, победитель Фридриха II в битве с пруссаками при Кунерсдорфе, испугался бунтующих горожан.

Икону убирать побоялись, а вот стоявший у ворот сундук, в который москвичи складывали пожертвования Боголюбской иконе, опечатали. «Богородицу грабят!» – взревел город.

С этим криком толпа («в народе сём находились боярские люди, купцы, подьячие и фабричные», докладывал Еропкин) и разграбила накануне Чудов монастырь. Всё в монастыре переломали, а заодно опустошили винные подвалы – это уж как водится. Теперь в Донском монастыре искали Амвросия – и нашли: мальчик, невинная душа, заметил архиерея на хорах, в платье простого чернеца, и выдал его. «Он колдун, он вас морочит!» – заорал некий Василий Андреев, прежде чем первым наброситься на Амвросия. Архиепископа забили насмерть.

Тем временем часть толпы громила больницы, карантинные дома – а заодно грабила особняки знати, выехавшей из Белокаменной, спасаясь от эпидемии. И преследовала врачей. Жертвой чуть не стал основатель русской эпидемиологии Данила Самойлович-Сущинский. Доктор отговорился тем, что он – всего лишь подлекарь, решений не принимающий, а только подающий микстуры. Знали бы, что именно он первым доказал заразительность чумы через соприкосновение и, таким образом, опасность массовых сборищ, хотя бы и возле икон, – не сносить бы ему головы.

Искали и Еропкина. Благо Москва хорошо знала сутулую фигуру рослого генерала. Но тот уже вызвал стоявший под городом Великолуцкий полк и возглавил его.

Тем же днём солдаты вытеснили бунтующих из Кремля, не дрогнув под градом камней, метаемых толпой. Однако набат над Москвой не утихал, созывая горожан присоединиться. И на следующий день Еропкину пришлось уже пускать в ход артиллерию, когда толпа пыталась снова взять приступом Кремль.

Генерал был ранен булыжником, попавшим ему в ногу, но всё ещё пытался обойтись без крови. Первый залп орудия, выставленные перед Спасскими воротами, по его приказанию дали холостыми зарядами. Но бунтующие по-своему поняли то, что никто от этих залпов не пострадал. «Богородица за нас!» – взревела толпа, сочтя происшедшее чудесным спасением. Чтобы сдержать натиск, пришлось заряжать картечью, и теперь «чудо» не повторилось…

А ведь начиналось всё ещё в конце прошлого года, когда в Московском генеральном госпитале Лефортовской слободы умер прибывший из армии офицер, а затем и лечивший его прозектор. Чума пришла то ли с воинами, возвращавшимися с турецкой войны, то ли с товарами, проделавшими тот же путь. Можно считать, это было неожиданным результатом похода Алексея Орлова. Первую вспышку «заразительной горячки» удалось сдержать. Но она вернулась: население не доверяло врачам, которые были по большей части иностранцами, а также больницам и изоляторам – считая, что никто из попавших туда живым не выходит: «Лекари уморили!» Иван Яковлевич Лерхе, много повидавший в качестве фронтового фельдмедика и уже имевший опыт борьбы с чумой в южных регионах страны, ужасался: «Многие трупы лежали на улицах: люди либо падали мёртвыми, либо трупы выбрасывали из домов. У полиции не хватало ни людей, ни транспорта для вывоза больных и умерших, так что нередко трупы по 3–4 дня лежали в домах». «Мортусы» – заключённые, всё больше из числа приговорённых к смерти, бродили по улицам, наряженные в провощённые балахоны и маски, и крючьями стаскивали трупы в ямы.

В столице, конечно, не ожидали бунта, но понимали всю сложность ситуации, поэтому по первому сигналу о беспорядках отрядили в Златоглавую четыре полка лейб-гвардии. Возглавлять экспедицию вызвался Григорий Орлов. Ситуация была настолько серьёзная, что императрица согласилась направить в Москву любимого человека.

Век XVIII. 16 сентября 1771 года. Москва, Донской монастырь. Убийство архиепископа Амвросия

Еропкин старался продержаться до прибытия подкрепления, которое уже было в пути. И продержался, никого в Москву не впуская и из неё не выпуская. Пламя бунта уже ослабело, зачинщиков перехватали (четверых позже казнят, прервав действие прежде введённого моратория на смертную казнь, около двух сотен отдадут под кнут), а генерал, коря себя, повинится перед императрицей за кровопролитие, однако будет не только прощён, но и вознаграждён Андреевской лентой через плечо и 20 000 рублями из казны. Екатерина хотела подарить ему ещё и четыре тысячи крепостных душ, но Еропкин отказался: детей у него нет, к чему им с женой лишнее…

21 сентября 1771 года Екатерина была вынуждена назначить своим манифестом Григория Григорьевича Орлова генерал-губернатором Москвы. Для Орлова это был шанс проявить себя: он не был на Русско-турецкой войне, потому что Екатерина, опасаясь за его жизнь, не пустила туда своего любимца. Когда его братья Алексей и Федор доблестно сражались в Чесменской бухте, он сидел около императрицы, и его самолюбие страдало чрезвычайно. И вот теперь ему предоставлялся шанс. Это, конечно, была не война, но и здесь можно было показать Екатерине, чего он стоит. Он не боялся чумы и был убежден, что эпидемии можно было не допустить, если бы вовремя обо всем распорядиться. Сейчас же главная проблема заключалась в панике и беспорядке. Английский посол лорд Каткарт предупреждал графа, что чума еще опаснее турок, но Орлов раздраженно отмахнулся, мол, чума или не чума, а он поедет и все наладит. «Попробуй – распорядись и наладь», – в спину Орлову язвительно шипели неприятели и завистники, мечтая, чтобы он оплошал. Орлов не оплошал. А сама императрица считала, что избавление Москвы от чумы является главной заслугой Григория Орлова.

Необычайно быстро, преодолев осеннюю распутицу на длинном пути в течение двух недель, 26 сентября в Москву является Григорий Орлов с полками. Для Григория Григорьевича эта миссия – способ оправдаться, хотя бы перед собою самим, за неучастие в войне, с полей которой пришла зараза. Он и хотел бы принять участие в походе, в котором отличились его братья, но императрица не стала рисковать головою любимца. Зато сейчас она возлагает на него большие надежды («Я согласилась на сие, сколько доброе, столько ревностное с его стороны дело, и надо сказать, не без ощущения сильной горести, в рассуждении той опасности, которой он подвергается») – и, соответственно, вооружает его большой властью, «полной мочью», чтобы «прекратить, колико смертных сил достанет, погибель рода человеческого».

Тем более что беглый московский губернатор императрицей с позором отставлен от должности. Его жалобы на недостаточность средств для борьбы с чумой, непослушливость москвичей, на чиновников, разбежавшихся по своим имениям, «военная команда мала, город велик, подлости ещё для зла довольно» – во внимание не приняты. Фельдмаршала Салтыкова уволили ото всех должностей, припомнив отъезд из карантинной Москвы, и Григорий Орлов сделался единственным полновластным хозяином Первопрестольной. Представившимися ему полномочиями Орлов воспользовался с умом. Когда князь приехал в Москву, то у него, по собственному его выражению, «волосы встали дыбом». В то время в Москве было 12 538 домов, в половине домов болели моровой язвой, а в 3000 домов умерли все жильцы. 30 сентября Орлов собрал заседание Сената и огласил программу действий:

1. всех мастеровых и ремесленников, еще оставшихся в Москве, обеспечить продовольствием и жильем, всем предоставить работу, подконтрольную властям и медицинской службе;

2. обеспечить поставки уксуса в количестве, необходимом для горожан и больниц;

3. похоронным командам и могильщикам вместо прежних 6 копеек в день платить за службу 8 копеек.

Эти меры показали горожанам, что Орлов всерьез взялся за дело. Его расторопность, хладнокровие и уверенность в положительном исходе операции постепенно передалась и остальным чиновникам. Несмотря на опасность, Григорий Григорьевич Орлов целыми днями разъезжал по Москве, вникал во все тонкости дела, навещал госпитали.

Первой необходимостью стала борьба с мародерами, которые заходили в дома, где люди умерли от чумы, и, несмотря на строжайший запрет, воровали вещи. Здесь Орлов церемониться не стал. 12 октября он издал распоряжение, в котором предупредил, что те, кто будут замечены в этом богопротивном деле, будут немедленно казнены на том месте, где их найдут. Спустя несколько дней после этого распоряжения произошел такой случай: пришел рапорт из полицмейстерской канцелярии, в котором сообщалось, что шайка из 9 человек, в основном беглые солдаты, ограбили три дома. Канцелярия настаивала на повешении мародеров, но московский Сенат все же решил помиловать их, потому что их преступление было совершено до того, как был издан указ. В качестве наказания их отправили в похоронную команду для чумных. После этого указа мародерства в Москве стало меньше, а потом оно и вовсе сошло на нет.

Также фаворит императрицы заметил, что погребение трупов проходит с нарушением карантина: их родственники и друзья сидят в одной повозке с ними, что тоже способствует заражению.

Тогда было объявлено, что таких людей ждут принудительные работы: мужчины будут копать могилы, а женщины – ухаживать за больными в госпиталях.

Примечательно, что сам Григорий Григорьевич очень рассчитывает на собственную смелость и решительность перед лицом невидимой, но всюду проникающей заразы, и в то же время – на неукоснительную реализацию мер, которые предстоит предпринять. Григорий Орлов ещё раз доказывает свою неустрашимость и смелость. Он лично обходит все больницы, лично присутствует при сжигании одежды и постельного белья умерших, наблюдает за лечением и питанием больных и утешает страждущих.

Масштаб московского бедствия Орлова потрясает: вымерло не менее половины населения. Однако, подавляя эмоции, граф подходит к делу с «регулярностью». Его спокойствие перед лицом опасности должно успокоить и москвичей.

Полномочный представитель императрицы не скупился на расходы: всем врачам, принимавшим участие в ликвидации эпидемии, он положил двойное желание и плюс к этому ежемесячное содержание и обещание, что если доктор заразится чумой и умрет, то его семье будет выплачиваться пенсия. Крепостным, состоявшим при больницах, он обещал вольность. Орлов прекрасно знал психологию русского человека, который боится ходить в больницы, поэтому было разрешено лечение на дому, а тем, кто выписывался из больниц, давал компенсацию от 5 до 10 рублей.

Следующим шагом Орлова стало попечение о детях, ставших сиротами после чумы. Орлов учредил особый приют, главой которого поставил вице-президента Мануфактур-коллегии Сукина.

Век XVIII. Октябрь 1771 года. Москва. Григорий Орлов при подавлении чумного бунта. По воспоминаниям современников, Орлов лично обходил больницы, сопровождая врачей, и проверял качество содержания больных

Приют располагался в здании этого ведомства, но выяснилось, что число детей, оставшихся без родителей, гораздо больше, чем то, которое мог вместить этот дом. Тогда под приют был отведен строящийся для развлечений дом француза Лиона. На попытки протеста аристократов было заявлено, что пока обстановка критическая, дети тут поживут, а потом здание вернется в полное распоряжение общества, строящего его. Этот указ ставленника Екатерины вызвал противодействие, но в конце концов Опекунский совет Москвы пошел на то, чтобы принимать этих детей-сирот в Воспитательный дом, где чумы не было, благодаря тому, что с самого начала это учреждение было оцеплено и никто туда не мог проникнуть. Орлова очень беспокоило, что много людей без дела слоняются по городу, являясь потенциальными разносчиками заразы. Орлов рассудил здраво: надо дать людям возможность заработать и сделать полезное дело одновременно. 25 октября он издает новый указ, призванный бороться с безработицей. В нем говорилось: чтобы «доставить и этим людям благозаслуженное пропитание и истребить праздность, всяких зол виновницу, для этого надобно:

окружающий Москву Камер-коллежский вал увеличить, углубляя его ров, и к этой работе призываются все охочие люди из московских жителей;

платеж за работу будет производиться поденный – мущине по 15, а женщине по 10 копеек на день;

кто придет со своим инструментом, тому прибавляется по 3 копейки на день;

главный надзор за этою работою будет иметь генерал-поручик сенатор Алекс. Петр. Мельгунов».

Сказывается его уважение к учёному люду, к систематическому образованию, которого сам не получил. Собрав медиков, он ставит перед ними несколько вопросов, важнейшие из которых – через воздух ли люди заражаются друг от друга или только от прикосновения к заражённому, а также каковы наиболее надёжные средства, чтобы от заражения предохраниться. В результате у него готов алгоритм действий.

Увеличено число карантинов и больниц (между прочим, Орлов отдал под больницу и свой родовой дом на Вознесенской улице). Докторам назначены в качестве платы за риск двойное жалованье и – в случае смерти на профессиональном посту – значительная пенсия семействам. Больничным служителям обещана вольность по окончании службы. Граф сам объехал все больницы, заболевших приказал обеспечить бесплатным питанием, одеждой и деньгами. При этом, зная, как «любит» русский человек больницы, Григорий Григорьевич разрешает тем, у кого есть такая возможность, лечиться на дому, а чтобы прочие не уклонялись от лечения, выходившим из больниц и карантинов назначает вознаграждение от 5 до 10 рублей.

Опустевшие дома подвергаются грабежам, даже если их владельцы живы, только выехали из города. Орлов велит мародёров казнить, и именно там, где было совершено преступление, – напоказ. Или же заменять эшафот на работы в качестве «мортусов», чреватые большой опасностью. Отказывающиеся соблюдать карантинные требования – тоже преступники в глазах графа, и они должны копать могилы или ухаживать за заболевшими чумой.

Решается проблема продовольственного снабжения Москвы. Крестьяне, боясь заразы, не хотели везти сюда продукты – теперь организованы специальные торговые ряды со рвами между торгующими и покупателями. Деньги за покупки велено для дезинфекции обмакивать в бочки с уксусом.

Хоть Москва и звалась Белокаменной, но улицы её чистотой не блистали, а грязь способствовала антисанитарии. Их очищают от грязи и мусора, эти работы и исправление дорог оплачиваются щедрее, чем раньше, чтобы дать пропитание из казны тем, кого эпидемия оставила без заработка, и «истребить праздность, всяких зол виновницу». Истребляют праздность, предлагая платить мужчине 15 копеек в день, а женщине – 10, а если выходят на работу с собственным инструментом, по 3 копейки прибавлять. Учреждены казённые дома для воспитания сирот, у которых отобрала родителей моровая язва.

По распоряжению Орлова открываются новые кладбища – не в центре, а за пределами Камер-Коллежского вала, они должны заменить традиционные погребения возле храмов. Так появляются новые некрополи – вроде широко известного теперь Ваганьковского. Московский опыт вскоре породит Указ Правительствующего Сената, которым запретят традиционные погосты при церквях по всей стране. Россия пусть и не достигнет гигиенических высот, но задумается о санитарных нормах.

С этого момента эпидемия начала идти на спад. Последнее, что сделал Орлов, – внес предложение о том, чтобы дать жителям Москвы и окрестностей больше воды и пищи.

Для этого надо было вырыть каналы от реки Неглинной до болот и других речек, чтобы наполнить ее водой и рыбой. Также было решено ремонтировать Тульскую, Калужскую, Коломенскую и другие большие дороги. Князь стремился очистить Первопрестольную от мусора, гнили, грязи, помогавших распространению заразы, и бродячих собак – переносчиков болезни.

Все вышеописанные меры привели к тому, что чума отступила. За месяц с небольшим Орлову удалось сделать то, что до него не удавалось сделать целый год. 14 ноября был издан императорский указ о том, что с 1 декабря можно открыть все публичные места.

Пламя беды затоптано, как затаптывают огонь, тлеющий в лесной подстилке. В середине ноября граф Орлов может возвращаться в столицу. Он возвращается победителем, но и он обязан выдержать долгий, почти двухмесячный карантин где-нибудь в пригороде. Однако Екатерина II собственноручным письмом освобождает его от такой необходимости: как женщина – она просто соскучилась, а как императрице – ей не терпится вознаградить героя.

Графа встречают торжественно.

В Царском Селе к его приезду возвели триумфальную арку, пока – деревянную. Здесь же, в Екатерининском парке, через три года начнут строить Чесменскую колонну в честь его брата, Алексея. А ещё через три деревянные ворота заменят каменными по проекту архитектора Антонио Ринальди – сложенными из цельных блоков серого, белого, сиреневатого, розового и красного мрамора. Встанет арка как раз над дорогой, ведущей в гатчинское поместье Григория Григорьевича – с тем, чтобы по пути он мог всякий раз читать надпись «Орловым от беды избавлена Москва», сочинённую Василием Ивановичем Майковым. Тут есть и пояснительная надпись: «Когда в 1771 году в Москве был мор на людей и народное неустройство, генерал фельдцейхмейстер Григорий Орлов, по его просьбе получив повеление, туда поехал, установил порядок и послушание, сирым и неимущим доставил пропитание и исцеление и свирепство язвы пресёк добрыми своими учреждениями», но она очень уж длинна, на ходу не прочтёшь.

Век XVIII. Ноябрь 1771 года Екатерининский парк Царского Села. Деревянная триумфальная арка в честь Григория Орлова

Поэт Майков был москвич и сам пострадал от чумы – эпидемия сорвала его планы сколько-нибудь нажиться, основав полотняную мануфактуру.

Словом, к концу 1770-х парк, в котором нашлось место сразу двум монументам в честь двух братьев, впору было называть не Екатерининским, а Орловским.

В честь Орлова также отчеканена памятная медаль. На одной её стороне изображён сам граф, а на другой – силуэт Москвы, на фоне которого Орлов «в римских одеждах», а проще сказать, полуобнажённый, скачет на коне «аки бы в огнедышащую бездну ввергающийся». А над ним – полукругом – надпись: «Россия таковых сынов в себе имеет».

Вот и тут братья сравнялись: недавно, летом того года, Россия отпраздновала годовщину чесменской победы, и тогда для участников сражения была выбита наградная медаль «В честь Алексея Григорьевича Орлова. От Адмиралтейств Коллегии. 1770 г.» – с портретом Алексея в шлеме кавалергарда и с жезлом в руке, а на реверсе – карта Средиземноморья под надписью «И бысть России радость и веселие».

Разница разве что в том, что Алексею была посвящена медаль как бы ведомственная, от имени Адмиралтейства, а Григорию, получается, – учреждённая самою самодержицей. Принимая от императрицы «свои» медали для раздачи иным причастным, думал ли Григорий Григорьевич, что это его деяние окажется для него «последним подвигом Геракла»?