«Здесь народ по всей Волге богат и весьма сыт, и хотя цены везде высокие, но все хлеб едят, и никто не жалуется и нужду не терпит», – спускаясь вниз по Волге, восторгалась Екатерина. Вполне возможно, что – находясь под влиянием умильных оптимистичных речей Григория Орлова и других «гидов».

Но это – как бы из разряда прибрежных красот, которые подчас обманывали глаз. Сойдёшь на берег – иногда уже не то.

«Сей город ситуацею (то есть расположением и ландшафтным окружением. – Авт.) прекрасен, а строением мерзок (…), губернаторский дом, канцелярия и архив, всё или на боку лежит, или близко того…» – пишет Екатерина Никите Ивановичу Панину о Нижнем Новгороде. Симбирск ещё хуже: «город самый скаредный». Мало того, тут ещё и недоимки по налогам в казну с соли и вина обнаружились немалые – 107 тысяч рублей, из-за «краж и разных несчастливых приключений». В Казани ей нравится больше: «Мы (…) нашли город, который всячески может слыть столицею большого царства. Приём мне отменной, нам отменно он кажется; кои четвёртую неделю видим везде ровную радость, а здесь ещё отличнее. (…) Я живу здесь в купеческом каменном доме, девять покоев анфиладою, все шёлком обитые; кресла и канапеи вызолоченныя; везде трюмо и мраморные столы над ними…» Тем более что в Казани «триумфальные ворота такие, как я ещё лучше не видала».

И в Чебоксарах понравилось: «Чебоксары для меня во всем лучше Нижнего Новгорода». Здесь «Ея величество соизволила пойти в карете за город, дабы собственным озрением осмотреть принадлежащие для корабельного строения адмиралтейству дубовые рощи: куда прибыв, несколько времени пешком по оным ходити изволила» (Из синодика Чебоксарского Троицкого монастыря).

Поселений в ходе путешествия она навестила немало. Была в Угличе, Рыбной слободе (нынешний город Рыбинск), Городце.

Не могла миновать Кострому – родовое гнездо Романовых, продолжательницей династии которых себя чувствовала. Побывала в Ипатьевском монастыре и пожертвовала обители 3000 рублей, а город одарила гербом – с изображением своей флагманской галеры в поле голубом, как вода.

Четыре дня провела в Ярославле, где уже была в 1763-м. Встреченная салютом из 81 пушечного залпа, опять посетила святыни и мануфактуры, на устроенный в её честь бал явилась в русском платье и кокошнике и благосклонно выслушала «Оду на прибытие Её Величества из Москвы в Ярославль» Василия Майкова, ярославца по рождению. Но с тою же благосклонностью выслушала и жалобы на ярославского воеводу – и тут же велела Сенату заменить его: «По нерасторопности своей должность свою исполняет с трудом и не может способствовать восстановлению мира между купечеством».

Так что график, разработанный для неё, императрица тщательно соблюдала.

Другие же участники похода могли действовать по собственному распорядку. Всякий их выход на берег как бы увеличивал «охват» Поволжья высоким вниманием. Например, в силу малозначимости села Кимры сама она здесь на берег не сошла, зато ознакомился с поселением граф Владимир Орлов. Для него это путешествие вообще стало весьма значимым: на Волге он ближе познакомился с одной из любимых фрейлин императрицы, баронессой Елизаветой (Элисабет) Штакельберг. Дочь директора Лифляндской коллегии экономии не отличалась неимоверной красотой или, как княгиня Дашкова, мужской твёрдостью характера. Так – тихая «мышка», скромная и нежная. Может быть, этим и «взяла» графа: достаточно уже Орловых, способных махать саблей или кулаками, Владимир Григорьевич и сам – будто не из их породы. Уже на следующий год он сочетался с нею браком.

Многого Орловы ждут от посещения императрицей имения, управляемого Иваном Григорьевичем. Смысл тут такой: приобретено оно на «наградные», выданные братьям после переворота. По общему согласию, на эти деньги куплена под Симбирском деревня Головкино. Впрочем, так она называлась при прежнем владельце, теперь же зовётся Вознесенским.

И вот этот знаменательный день – 14 июня – наступил. Екатерина посещает имение И. Г. Орлова, расположенное в 10 вёрстах от берега Волги.

Пока другие братья блистают в свете, Иван, вышедший в отставку из гвардии капитаном вскоре после 9 июля, уже привык хозяйствовать. Тем более что и за родовое гнездо братьев после смерти отца пришлось отвечать ему, как старшему из наследников, хоть и было ему тогда лишь двенадцать лет. А отправившись на учёбу и армейскую службу, отвечать издалека – из столицы. Нравом и поведением он не столько «орёл», несмотря на фигуры графского герба, сколько, скорее, «медведь», живущий на отшибе и одиноко охраняющий от чужаков территорию, на которой может укрыться в своей берлоге. «Он никогда не хотел занимать никакого места ни при дворе, ни в армии. Он принял только графское достоинство, значительные имения и ежегодную пенсию в 20 000 рублей», – так охарактеризовал старшего из братьев целых восемь лет проживший в России секретарь саксонского посольства при дворе Екатерины II Георг-Адольф Вильгельм фон Гельбиг в своих заметках «Русские избранники и случайные люди в XVIII веке». На Волге Иван уже успел построить новую двухпрестольную церковь во имя Вознесения Господня и Иоанна Богослова (по ней и село назовут, а соседнее, заложенное Орловым, – Ивановкой, в честь него и Иоанна Богослова), а также огромный дворец «готической архитектуры», в котором и принял Екатерину II.

Дворец простоит долго, сгорит только в середине XIX века. Впрочем, сегодня нет уже следа и от самого имения: 50-е годы века XX оно попадёт в зону затопления при строительстве Куйбышевской ГЭС и уйдёт на дно. Сейчас же Екатерина в восторге от увиденного. И не только от волжской «готики». Она считает, что все здесь пребывают в довольстве: «Хлеб всякаго рода так здесь хорош, как ещё не видала: по лесам же везде вишни и розаны дикие, а леса иного нет, как дуб и липа; земля такая чёрная, как в других местах в садах на грядах не видят, – пишет она Н. Панину. – Сии люди Богом избалованы; я от роду таких рыб вкусом не едала, как здесь. И все в изобилии, что себе представить можешь, и я не знаю, в чем бы они имели нужду; все есть и все дёшево».

Наряженные в лучшее крестьяне посыпают перед нею дорогу солью как символом благополучия и довольства: соль ценна, но здесь её много и она дешева: ведь самый прибыльный промысел здесь – добыча столь важного в быту продукта! И по этой соляной дорожке крестьяне прокатили Екатерину… в санях, как зимой по снегу.

Довольна государыня – довольны и Орловы. Иван заранее живописал братьям потенциал и перспективы угодий, окружающих имение, в котором он уже освоился. Может освоить и соседние земли – плодородные, богатые лесом и уже отчасти заселённые.

Легенда гласит – якобы Екатерина II остановилась на одной из волжских гор под названием Светёлка и предложила стоящему рядом Григорию Орлову: «Что взглядом окинешь, все твоё будет!» Но это – легенда. На самом же деле Орловы, ещё пускаясь в путь с монархиней, были намерены просить императрицу о новой милости: отдать им, по сути, всю Усольскую вотчину.

Вот и местный помещик Мещеринов расхваливает им местность как «лучшее в целой России по обилию лесов, лугов, пашенных земель, рыбных ловель и всяких угодий, орошаемых Волгой с обеих сторон». Мещеринов печётся и о своих интересах: он надолго сделается верным советчиком и помощником Орловых в исполнении их волжских интересов. Надо так понимать, что и своих тоже.

Так что не только Екатерина осматривает Вознесенское и окрестности, но и Григорий с Владимиром тоже. Посмотреть есть на что. Много позже наследники рода (устами Марии Владимировны Орловой-Давыдовой) будут по-прежнему восторгаться: «Усолье – прелесть (…) Здесь чувствуется величие и простор, близость к природе».

Век XVIII. 14 июня 1767 года. Путешествие Екатерины по Волге. Посещение имения братьев Орловых – села Вознесенское

Отказа Орловым, конечно же, не будет. В 1768 году Екатерина пожалует им «все казённые земли на Самарской Луке и прилегавших к ней местам за р. Усой, со всеми населяющими их крестьянами в вечное и потомственное владение». Правда, в обмен они должны сдать (и сдадут) в казну свои прежние имения, включая родное для самых старших из братьев, в Московской, Новгородской и Тверской губерниях. Обменом они будут даже похваляться как очень успешной операцией. Достаточно сказать, что сдадут они поместья с семью тысячами душ крепостных, а получат – более девяти тысяч (в счёт шли, конечно, только мужчины). Между приказом императрицы и сенатским указом пройдёт всего два дня, и без всякой бюрократической волокиты Орловы получат большой массив земель, да ещё и компактный – можно считать, государство в государстве площадью в 300 000 десятин. Подарены им были и ненаселённые территории – «лежащие на горной стороне реки Волги в Самарской Луке земли и угодья, кроме помещичьих, начиная от Рождественской волости и до писцовой межи Усольской волости, как вверх, так и вниз по реке Волге».

Что до помещичьих угодий, Орловы начнут и их прибирать к рукам – где покупать, где судиться за право владения. Если, конечно, земли того стоят. Захватят они и волжские заливные луга, множество островов с лесами и рыбными тонями, и постфактум всё это будет одобрено верховной властью. А безводные участки Орловы предпочитали брать в аренду, благо плата за такие не могла быть высока.

В конце концов из владений Орловых составится целая волость, названная в честь благодетельницы – Екатерининской.

То, что такое «государство в государстве» требует большого внимания, братьев не смущало. В этом они всегда полагались на домовитого и расчётливого Ивана. Авторитет «большака» признавался ими безоговорочно.

Несмотря на не такую уж большую разницу в возрасте, они называли Ивана «старинушкой», «папинькой-сударушкой». И даже не садились в его присутствии без разрешения. А ещё – регулярно писали старшему, отчитываясь обо всех новостях своей жизни, а также жизни других Орловых. Каждый из них понимал: если что утаишь – брат расскажет.

В столице Иван со времени отставки бывал лишь изредка, наездами, только по делам. Петербургская дороговизна волжскому помещику решительно не нравилась. Правда, одна фамильная (да и почти всеобщая по тем временам) страстишка была ему не чужда: карты. Увлёкшись, даже хозяйственный Иван способен был спустить за один вечер несколько тысяч рублей. Благо было где: этот не светский человек был не просто членом, а одним из основателей первого в России джентльменского клуба – московского Английского, среди шести подписей основоположников под правилами клуба была и его подпись. Аглицкий клуб славился не только кухней, но и картёжной игрой. Попасть в его члены долгое время было важной привилегией, поскольку больше 300 человек в нём состоять не могли.

Вот вам и «не светский»!

Такое впечатление, что Иван Григорьевич избегал не «света» вообще, а именно светских дам. Благо в Аглицкий клуб – по правилам, им же и подписанным – они не допускались. Женщины – они же каждая в душе сваха, пойдут на приступ, станут допытываться, отчего до сих пор не женат, а с браком «старинушка» действительно не торопился, и даже очень не торопился.

Женился Иван Григорьевич только в пятьдесят лет, взяв за себя Елизавету Фёдоровну Ртищеву, сестру главнокомандующего русскими войсками в Грузии, генерала от инфантерии. Была она на 17 лет моложе мужа, но бывала разница в возрасте между супругами и поболее. На брак он долго не решался, сватовство затягивалось. Возможно, из-за этого всё те же светские дамы пустили пикантный слушок о свадьбе: будто бы долгое время Иван состоял в связи с Марией Васильевной Лихаревой, по мужу – Ртищевой, то есть – матерью невесты.

Современница писала: «Проведя жизнь в пороке, она решила, чтобы не терять своего влияния на Орловых, сделать свою красавицу дочь любовницей графа. Но нрав дочери был полной противоположностью материнскому, понадобилось 10 лет испытаний, чтобы граф Иван снизошёл с высоты своего положения и согласился жениться на ней».

Проигравшись в Петербурге, расстроенный Иван Григорьевич тут же собирался домой, в деревню – в свою «берлогу». Правда, больше расстраивала его безалаберность Григория, чьи долги Ивану часто приходилось гасить. В 1775 г. Владимир Орлов писал брату Алексею в Италию: «Старинушка (…) устал, как собака, от занятий делами брата Григория… Недовольный расходами его, говорит, что принуждён платить по-княжески, а мошна у него дворянская…» Сердило «старинушку», скорее всего, то, что самого Григория, в отличие от Ивана, совесть совершенно не мучила за его мотовство и долги. Хотя понять можно было обоих: от «папиньки» добыча денег требовала сообразительности и хозяйственной разворотливости, а Гриша жил, считай, на подножном корму – подарками императрицы да собственных подхалимов, желавших угодить фавориту. Ворчать да вздыхать – такой он взял тон, смолоду вжившись в положение самого старшего и мудрого.

В хозяйственных делах Иван был, можно считать, ретроградом, модных новаций не вводил. Хотя и принимал некоторые решения, казавшиеся поначалу неожиданными и даже спорными. Например, изучив земли в Усолье, объявил, что крестьянам, жившим на гористом правом берегу Волги, следует переселиться на заливные луга левобережья. Крестьяне переселяться с насиженных ещё предками мест не хотели и просили у барина милосердия, но потом были ему только благодарны, выкупаясь из крепостной зависимости, заводя собственные хозяйства, а то и переписываясь в купцы: на левом берегу земли и впрямь были плодороднее и позволяли работящему – разбогатеть. Впрочем, не их благосостояние составляло главный предмет заботы: богатели в итоге и Орловы.

Личная скромность не покинет Ивана до самой его смерти в 1791 году. «Старинушке» тогда будет всего-то 58-й год – ничтожно мало по нынешним меркам. Между прочим, он поучаствует в работе екатерининской Комиссии по составлению нового Уложения, призванной сделать так, «чтоб люди боялись законов и никого бы, кроме их, не боялись», и даже будет избран её маршалом, то есть председателем, но, не приступая к этим обязанностям, откажется в пользу генерал-аншефа А. И. Бибикова.

Вот почему Иван Григорьевич для нашего времени – самый «неизвестный» из Орловых, хотя, как мы видим, он и играл во внутрисемейных делах роль, так сказать «определяющую и решающую». Даже Гельбиг, рекомендующийся большим знатоком «случайных людей», бессилен нам чем-либо помочь – на сей раз не нашлось у него какого-нибудь «саксонца», у которого наготове масса любопытных сведений. Наоборот, Гельбиг умудрится даже переврать год смерти Ивана Григорьевича, полагая, будто тот «жил ещё в 1794 году».

Характерной для тех времён собственной большой семьи у Ивана не получится: восьмилетний брак детей не дал. После смерти «папиньки» его братья впервые разделят имения между собою. Приволжские вотчины были разделены на две части: та, что с центром в селе Новодевичьем, досталась Фёдору Григорьевичу, а вторая, с центром в селе Усолье, – Владимиру Григорьевичу. Вотчины в Центральной России – Орлову-Чесменскому.

Разделят без каких-либо распрей. И выделят 1500 душ крепостных и вдове старшего брата. Она, кстати, мужа, похороненного в фамильном склепе Орловых в подмосковном селе Отрада, переживёт надолго – на 43 года.

А пока – корабли плывут по Волге, от города к городу. Тридцать два дня продлится путешествие «целого дома». К счастью, на этот раз ничем вроде «дела Мировича» поездка не омрачена и не приходится волноваться, что, захватив с собою таких верных своих защитников, как Орловы, самодержица «оголила» столицу.

После Симбирска Екатерина отправилась в Петербург – уже посуху. Григорий Орлов вместе с членами Канцелярии опекунства иностранных дел посланы в Саратов по делам немецких колоний в Поволжье. Учёный брат его Владимир, вспоминая пленившую его Элисабет Штакельберг, продолжит спускаться вниз по Волге – до самой Астрахани, чтобы продолжить начатый по велению монархини дневник с детальным описанием волжских земель и их коммерческих потребностей, наблюдениями за течением рек и направлением прорытых каналов.

Галера «Тверь» вернётся в Казань в соответствии с распоряжением императрицы: «Буде не можно безвредно до Петербурга довезти построенныя для нашего плавания по Волге суда, то повелеваем адмиралтейской коллегии оныя перевести до Казани, и тамо по своему разсуждению или переделав употреблять для своих перевозок по Волге реке, или вытаща в удобном месте на берег под сараем хранить». И её будут там хранить (как велит Александр I, «не переменяя того вида, какой она имела во время Высочайшего путешествия»).

А вот собственное судно Григория Григорьевича «Севостьяновка», извините за каламбур, канет в воды Леты: что с ним стало, мы не знаем.

В 1888 году для хранения екатерининской галеры построят специальный деревянный павильон. Переживёт она и Октябрьскую революцию, но в 1956-м вследствие детской шалости с огнём павильон сгорит, повторив судьбу дворца в Вознесенском. Так что от «Твери» останется только её модель в Национальном музее Татарстана. От «Севастьяновки» же не останется и этого…

«Sic transit gloria mundi». Так проходит слава мирская.

Впрочем, это от судна следа не сыщешь. А след его владельца, как и других Орловых, отчётливо виден в истории страны.