13 мая 1767 года жителей Твери весьма развлекли пёстрые виды волжских вод в черте города и берега Волги, превратившиеся в пышный цветник из дамских нарядов и камзолов вельмож. У причала возле Императорского путевого дворца покачиваются на волнах 26 судов, маленьких и больших, от лодок и полубарок – до галеры «Тверь», в которой тринадцать банок, то есть лавок для гребцов. Следовательно, у флагмана этой флотилии – 26 «двигателей»: 26 вёсел, с каждым веслом управляются несколько гребцов.

Галерой тверитяне по-своему горды: пусть и костромскими плотниками под руководством знатного столичного корабела Михаила Щепина, но построена она в их городе, оттого и носит его имя. Две мачты, длина 39 метров, наибольшая ширина 7, 65 м, высота от киля до гакаборта – 7 м. Длинный шпирон – четырёхметровый нос «Твери» – украшен щедро, чтобы даже издали флагман выгодно отличался от других галер. Роскошно отделаны и каюты на корме, а особо – спальня и столовая на 12 персон, где императрица будет обедать и вести беседы. По отделке «Твери» сразу понятно, что здесь – резиденция Её Величества: на корме резной герб с двуглавым орлом и тремя коронами и вензель Екатерины II, а по сторонам – деревянная скульптура Нептуна в колеснице, запряжённой фантастическим морским обитателем, фигуры тритонов, дельфинов, амуров…

Впрочем, и в целом флотилия – пристанище не просто «сливок общества», а прямо-таки «сливок со сливок». Здесь и президенты Военной и Мануфактур-коллегии, и директор Московского университета, генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга, сенаторы, гофмаршал, фрейлины… Всего – полторы тысячи человек отправляются вместе с императрицей в путешествие вниз по Волге-матушке, до Казани и Симбирска. Это, впрочем, считая вместе с чинами экипажей, которых здесь не менее 1200 человек. И с иностранными послами. Чтобы всех их удовольствовать, в составе флотилии – четыре особые «кухонные» галеры с поварами и 8 полубарок со съестными припасами. Есть и особое госпитальное судно – если кому занеможется.

Командуют судами достаточно опытные моряки. Например, 10-баночной галерой «Волга» – капитан-лейтенант Лаврентий Лупандин. В 1763 году 32-пушечный фрегат «Святой Феодор» под его командой бороздил Немецкое море, как тогда называли море Северное. (Кстати, это брат Лаврентия Фёдоровича, который сражался при Чесме в кордебаталии на своём «Ростиславе».)

Среди участников экспедиции – трое братьев Орловых: Иван, Григорий и Владимир.

В караван включено собственное судно Григория Григорьевича Орлова «Севостьяновка» под командой подштурмана Григория Леонова. Но фаворит больше времени проводит на борту императрицына флагмана. Иван и Владимир Григорьевичи отправляются в путь на галере «Казань».

В два часа дня ударили в колокол, подвешенный на арке между носовыми рубками «Твери» – и в путь! Останавливаемся на волжском «походе» императрицы не только оттого, что с нею здесь сразу трое наших героев, трое Орловых (Алексей, как вы помните, лечится в Европе и вынашивает там планы греческой «диверсии» против турок), но и для того, чтобы лучше был понятен характер того деятельного времени.

Это – не первое путешествие Екатерины II. Как справедливо отметят позже историки, она стала первой после Петра Великого правительницей России, охотно осматривавшей страну, власть над которою ей досталась. Есть одно важное отличие: поездки Петра всё-таки бывали вызваны, как правило, острой необходимостью. Например, закладкой флота или подготовкой логистики во время войны. Это были, так сказать, целенаправленные «командировки». Путешествия Екатерины имели несколько иной характер. Она быстро поняла, что ничто так не стимулирует чиновников к активной и плодотворной деятельности, как личное прибытие самодержца, ничто так не подстёгивает, как пристальный взгляд и дотошные расспросы. И ничто не способствует выявлению истинного положения дел так, как эти расспросы не в столичном дворце, а прямо на месте.

К тому же Екатерина оставалась по-прежнему любознательной – прямо как в непоседливом детстве. Её «походы» мы назвали бы также и первым опытом «познавательного туризма» по отечественным просторам.

Надо заметить, что бывшая София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская оказалась, можно считать, едва ли не первой русской националисткой – во всяком случае, из тех, кто до неё сидел на троне. Вплоть до того, что, по воспоминанию одного из придворных, однажды, когда ей была назначена врачом тогдашняя медицинская панацея – кровопускание, при виде текущей императорской крови изволила пошутить: ну вот – кажется, последняя немецкая кровь из меня вытекла. Шутки шутками, но в увлечении «русскостью» она иной раз даже перебарщивала. Например, утверждала, будто язык русский есть первоязык всего человечества, и находила тому невероятные объяснения: дескать, вот и страна Гватемала называется так оттого, что была здесь «гать малая».

Может быть, это сделалось с нею именно потому, что – «бывшая немка»? Иной раз самый крайний национализм становится прибежищем «бывших» инородцев, стремящихся доказать: я – «свой» настолько, что дальше некуда. Точно так же бывшая лютеранка демонстрировала неистовую православность. Тоже потому, что – «бывшая», перекрещённая?

А может, дело в том, что необходимо было создать контраст между её правлением – и правлением «законного» Петра Фёдоровича, который только жаловался на то, что обречён попасть в «эту проклятую страну», и бравировал симпатиями к прусским порядкам. То есть русское дворянство должно было понимать, что при нём страна откатится назад, за пределы царствования Елизаветы Петровны – во времена Бирона и засилья иностранцев.

Иное дело – Екатерина Алексеевна, писавшая: «Русский народ есть особенный народ в целом свете, который отличается догадкою, умом, силою. (…) Бог дал русским особое свойство».

Льстила? Не исключено. Но при этом действительно декларировала свою нерасторжимую связь именно с Россией и исключительно с нею: «Я тысячу раз говорила Вам, – признавалась она одному из своих зарубежных корреспондентов, – что я годна только для России». И соратников была намерена искать только здесь: «У Петра Великого были такие люди, которые и грамоте не знали, а всё-таки дело шло вперёд. Стало быть, неурожая на людей не бывает. И как скоро есть такой двигатель, всё пойдёт прекрасно». Была намерена – и находила.

Подтверждением тому – июньский переворот 1762-го и его активные участники. Они нашли друг друга.

Первое путешествие императрицы по стране было поездкой по святыням – в 1763-м, менее чем через год после воцарения. Маршрут тоже пролёг по Поволжью, только верхнему. Она побывала в Ростове Великом и Ярославле. В Ростов её привело намерение «по неизреченной всегдашней Своей ревности к благочестию Православия» (как сформулировано в «Описании торжественных всшествий Ея Императорского Величества…», изданном Академией наук в 1764 году) поклониться мощам новоявленного чудотворца Димитрия Ростовского.

Благочестия ради за несколько дней до того побывала она в Троице-Сергиевой лавре, куда шествовала пешком – «по десяти вёрст в день», сказано в том же «Описании». Так богомольцам и предписывалось. В современной литературе, правда, можно встретить иронический взгляд на то паломничество: дескать, всякий раз она уезжала в карете в Москву, чтобы переночевать в комфорте, а на следующий день карета возвращала её в точку, достигнутую накануне. Доказательств тому не приводится, будем считать это байкой. С другой стороны, нет и подтверждений того, что императрица ночевала в каких-либо путевых дворцах.

Димитрий, митрополит Ростовский и Ярославский, духовный писатель и проповедник, скончался ещё при Петре I. Мощи его обретены были сравнительно недавно и – как докладывал Елизавете Петровне Синод – оказались не очень-то нетленными… Однако в народе ходили рассказы о чудесных исцелениях при мощах, а тот же Синод во всё время своего существования (с 1721 года) ещё ни одного русского святого не канонизировал. Это надо было подправить, и Елизавета распорядилась изготовить для Димитрия серебряную раку и облачение из золотой парчи. Вот к переложению мощей в новую раку и прибыла Екатерина II.

2 июня прибыла, а 4-го уже тронулась в дальнейший путь – на Ярославль. Прямо с дороги выслушав молебен в Спасо-Преображенском монастыре и приложившись к мощам благоверных ярославских князей, посетила полотняную мануфактуру купца Затрапезнова.

Поначалу фамилия основателя крупного промышленного предприятия звучала просто как прозвище – Затрапезный. На промышленные подвиги купцов Затрапезных призвал якобы сам Пётр Великий, побывавший в Ярославле четырежды.

Кстати, считается, что прилагательное «затрапезный» в применении к повседневной, домашней одежде и вообще к «непарадному» виду пошло именно от изделий ярославской мануфактуры – простого, не узорчатого полотна.

Само же предприятие уже тогда выглядело весьма нарядно. Существует предание, что императрица каталась на лодке по прудам парка, разбитого владельцем мануфактуры, восклицая: «Ах, какая фабричка! Ах, какая душка!» В «Описании…», хранящем торжественный тон, об этом, конечно, ни слова, но регулярный парк, созданный по образцу петербургского Летнего сада, действительно был очень хорош.

Ночевать Екатерина тоже осталась на мануфактуре, где были подготовлены приличествующие её положению апартаменты. Сопоставляя факты, приходишь к выводу, что знакомство с фабрикой было затеей Григория Орлова, сопровождавшего императрицу в поездке. Дело в том, что хитрые ярославские дворяне наделили графа статусом «первенствующего» в их обществе. Пусть по рождению он и не местный, зато – фаворит Самой!

Именно в качестве «первенствующего» на следующий день Григорий Григорьевич и предводительствовал ярославцами, подводя их «к руке» государыни. Нельзя исключать, что он же помогал советами по составлению речи, с которой от имени дворянства выступил лейб-гвардии капитан Тишинин (он же и «Описание…» затем составил).

Речь свою капитан адресовал не просто «Всепресветлейшей Всевожделеннейшей Августейшей Благочестивейшей Великой Государыне», но и – «матери отечества» («отечество» тогда с заглавной буквы не писали). Деталь кажется нам достаточно важной, чтобы её выделить. Титулом «отца отечества», который в Древнем Риме первыми получили Цицерон и Цезарь, впервые в России был наделён Пётр Великий (одновременно с титулом императора) на 39-м году своего царствования, когда выиграл Северную войну и действительно показал величие своих замыслов и деяний. А Екатерина, как видите, – сразу. Хотя военные и экономические достижения и территориальные приобретения её эпохи были ещё впереди. Кстати, в официальных титулах всех российских императоров это древнеримское звание вообще-то отсутствовало. Но почему бы не польстить «матушке»?! Тишинин (или Орлов?) будто бы предчувствовал, что в будущем, установив «Медного всадника», Екатерина Великая сама сочинит каламбур для надписи на монументе, равняясь на первого «отца отечества»: «Петру Первому – Екатерина Вторая».

Думается, авторство всё-таки – за Орловым. Тут чувствуется его настойчивая рука. В 1767 году, когда императрица созовёт в Кремле Уложенную комиссию и познакомит её со своим знаменитым «Наказом» из 655 статей, член комиссии Григорий Орлов предложит коллегам свою редакцию титула повелительницы: «Екатерина Великая, Премудрая, Мать отечества». Но «мать» велит вице-канцлеру А. М. Голицыну от её имени объявить членам Комиссии: «…на сие ответствую:

на “Великая” – о моих делах оставляю времени и потомкам беспристрастно судить;

“Премудрая” – никак себя таковою назвать не могу, ибо один Бог премудр;

“Матери отечества” – любить вручённых мне подданных и за долг звания моего почитаю, быть любимою от них есть моё желание».

А первым, между прочим, предлагал Сенату провозгласить Екатерину «матерью отечества» хитрый лис Алексей Петрович Рюмин, великий интриган и взяточник, достигший при Елизавете Петровне высшей ступени в отечественной иерархии – канцлерского поста, потом попавший в опалу, тихо пересидевший недолгое правление Петра Фёдоровича и возвращённый Екатериною ко двору в должности первого императорского советника, с достойным пенсионом да ещё и чином фельдмаршала. Екатерина, однако, уже тогда отказалась – не исключено, что предчувствуя непристойные шуточки простонародья по этому поводу. Но торжественные речи верноподданных – это всего лишь «литература»: хотят говорить – пусть говорят…

В 1767-м же, как видите, она от «матери отечества» отпиралась уже как-то нерешительно, нечётко. Может быть, именно оттого, что знала о «редакции Орлова»: Григорий – не Рюмин… Хоть и посетовала на Комиссию («Я им велела сделать Российской империи законы, а они делают апологии моим качествам»), но и не препятствовала подданным так её именовать. А вот Великой её, как бы вопреки монаршьей воле, всё же называть станут – и даже при жизни. Тем более что Ломоносов, опережая Комиссию, ещё в 1764-м посвятил свою оду именно «Всепресветлейшей Державнейшей Великой Государыне Императрице Екатерине Алексеевне».

Помимо Затрапезновской, на ярославской земле осмотрены будут также фабрики Гурьевых и Колосова и дано промышленникам наставление впредь ещё старательнее совершенствовать свои изделия.

На следующий год после Ростова и Ярославля Екатерина навестила прибалтийские окраины империи. Это была уже чисто деловая поездка. Императрица была недовольна поступлениями в казну из Лифляндии (нынешняя Латвия) и Эстляндии (Эстония).

В Ревеле к её приезду приготовили триумфальные ворота с надписью «Matri Patriae Incomparabili» – опять же «Матери отечества несравненной». Екатерина писала Ив. Ив. Неплюеву, оставленному смотреть за порядками в Петербурге: «Здесь весьма мне рады и не знают, что затеять, чтоб показать своё удовольствие».

Сама же она старалась не показать, что кошки скребут на сердце: Панин как раз сообщил ей о «деле Мировича» – о попытке путча в «Шлюссельбурге» ради освобождения Иоанна Антоновича. Пришлось отвечать Панину: «Мне рассудилось, что естьли неравно искра кроется в пепле, то не в Шлюссельбурге, но в Петербурге, и весьма желала бы, чтоб это не скоро до резиденции дошло; и кой час дойдет до Петербурга, то уже надобно дело повести публично».

Словом, голова её отчасти занята «заочным следствием», которое ей приходится вести прямо в дороге. Однако императрице удаётся сохранить лицо и не утерять интереса к местным делам, требующим её вмешательства. Со времён шведского господства устроено было так, что землёй в Остзейском краю могли владеть только дворяне, они же сдавали её в аренду и они же оказывались конечными и полными бенефициарами сельской экономики: их земли налогами не облагались, приносить доход казне было некому. Она посетила несколько имений, получила жалобы крестьян и, возможно, даже встречалась с земледельцами. «Государыня к крайнему своему неудовольствию убедилась (…) что [жалобы] справедливы», и местный ландтаг получил «высочайшее поручение» разобраться с «крестьянским вопросом» – так, чтобы деспотизм относительно крестьян был устранён и чтобы помещики использовали «свою собственность» (то есть крестьян) в соответствии с правилами гуманности и религии. Чрезвычайные привилегии остзейского дворянства она не ликвидировала, но несколько урезала – нужды имперской казны важнее.

И вот – третье путешествие императрицы по стране.

Год назад была созвана Комиссия для составления нового Уложения – кодекса законов, в которую вошли представители от дворянства, купечества, государственных крестьян. Уже адресован Комиссии «Наказ» самодержицы, который она, хвалящаяся дружбой с деятелями Просвещения, наполнила важными сентенциями:

«Равенство всех граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же законам», «Человека не можно почитать виноватым прежде приговора судейского, и законы не могут его лишить защиты своей, прежде нежели доказано будет, что он нарушил оные», «Сделайте, чтоб люди боялись законов и никого бы, кроме их, не боялись». До того важными, выглядящими столь революционно, что Людовик XV во Франции запретил перевод «Наказа» к печати. Теперь она хочет ещё лучше узнать, чем живут провинции страны, отрядившие в Комиссию своих представителей.

Поход готовили тщательно. Загодя был разработан точный график посещения населённых пунктов. Составлено «Географическое описание реки Волги для путешествия ея Императорского Величества по оной реке» на основе присланных из приволжских городов карт, и им руководствуются капитаны судов. Построены летние дворцы для отдыха сиятельной путешественницы, заложены провиантские базы (через каждые 80 вёрст!) для снабжения участников похода, в местах торжественных встреч заранее возведены триумфальные арки.

«Ничего приятнее быть не может, как вояжировать без устали целым домом», – отмечает Екатерина. Речной караван движется не слишком быстро – на ручной тяге гребцов скорости невысоки. Береговые волжские ландшафты проплывают мимо путешественников медленно – успеешь не только рассмотреть их во всех подробностях («Волга не в пример лучше Невы», – писала Екатерина М. Воронцову), но и заучить и… даже заскучать. На «Твери» развлекают себя тем, что коллективно переводят книгу французского писателя Ж.-Ф. Мармонтеля «Велисарий». Каждому, включая Екатерину, раздали по одной главе.

Профессор С. М. Шпилевский, чей очерк об этом путешествии был издан в Казани в последней четверти XIX века, числит среди этих «переводчиков» и Григория Орлова. Возможно, упомянутый там же Владимир Орлов, знавший языки едва ли не лучше остальных братьев, помогал брату с переводом. Григорий же, скорее всего, пребывал здесь в привычной ему роли «души общества». Тем более что каких-либо чрезмерных мер конспирации, прикрывающей его отношения с главой плавучего «дома», с Екатериной, предпринимать не стоило: собравшиеся прекрасно понимают место Орлова при дворе, если уж это было отчётливо видно даже зарубежным дипломатам. Например, французский посланник Беранже писал: «Чем более я присматриваюсь к господину Орлову, тем более убеждаюсь, что ему недостаёт только титула императора… Он держит себя с императрицей так непринуждённо, что поражает всех, говорят, что никто не помнит ничего подобного ни в одном государстве со времени учреждения монархии. Не признавая никакого этикета, он позволял себе в присутствии всех такие вольности с императрицей, каких в приличном обществе уважающая себя куртизанка не позволит своему любовнику».

Точно не известно, был ли в той компании ещё один малозаметный участник экспедиции – Алексей Бобринский, сын Екатерины и Орлова. Он, родившийся накануне переворота, для этого слишком мал. Он и для путешествия слишком мал. Если Екатерина и взяла его, то лишь оттого, что её первенец, признанный всеми наследник Павел Петрович, прихворнул – а вдруг окажется так, что наследником станет Алексей Григорьевич?

Да, пишут, что Бобринский тоже плыл по Волге, но внятных свидетельств очевидцев об этом нет. Тем более не пишет об этом сама Екатерина.

Оба родителя относятся к своему сыну более чем прохладно. В зрелом возрасте он лишь однажды встретится с матерью – при своём убытии за границу. Встреча пройдёт сухо, речь будет лишь о денежном довольствии для Алексея… От Григория Орлова, который воспитанию сына никогда ни минуты не посвятил, Бобринский унаследует лишь часть своего дворянского герба – орла, но не какие-либо качества, полезные окружающим. Зато унаследует, к сожалению, склонность к разгулу, которую отяготит, словами современника, знавшего Алексея, «беспечность и нерадение видеть или узнать что ни есть полезное». Может, поэтому толку из него не выйдет, а выйдет рядовой, «затрапезный» помещичек, без амбиций отца или матери.