Невнятица с доказательствами произошедшего и породит обильную конспирологию по поводу 6 июля. Исследователи будут снова и снова перечитывать записки, посланные Алексеем Орловым – точнее, копии с её копии. И чуть ли не с лупой в руках изучать биографии членов «ропшинской стражи», которая Петра III от смерти не усторожила.

Последнюю из записок Орлова объявят более поздней несомненной фальсификацией, основываясь на его обращении к Екатерине на «ты»: дескать, что за фамильярность? Хотя, на наш взгляд, объяснить это можно. Во-первых, хоть и «ты», но всё же – «матушка, государыня». Это может быть как языковой архаизм, который пытался преодолеть своим указом Пётр I, опираясь на древнеримскую и византийскую традицию обращения к императору (былинные герои к своим великим князьям тоже обращались на «ты», так же обращались и к Ивану Грозному), так и неофициальный, кулуарный (точнее – «будуарный») характер этих эпистол. Записки вовсе не предназначались для чужих глаз. А для Орловых (особенно для Григория, как и для Алексея, возможно, тоже) Екатерина – не только государыня, но и почти интимный друг, они входят в ближайший круг лиц, которым она многое поверяла.

А уж сам характер ссоры в Ропше (как сейчас сказали бы юристы, «внезапно возникшие личные неприязненные отношения») отвергался уже современниками. Всё тот же Рюльер полагал, что на самом деле Петра пытались отравить: «По обыкновению русскому, перед обедом подали рюмки с водкою, и представленная императору была с ядом. Потому ли, что они спешили доставить свою новость, или ужас злодеяния понуждал их торопиться, через минуту они налили ему другую. Уже пламя распространялось по его жилам, и злодейство, изображённое на их лицах, возбудило в нем подозрение – он отказался от другой; они употребили насилие, а он против них оборону. В сей ужасной борьбе, чтобы заглушить его крики, которые начинали раздаваться далеко, они бросились на него, схватили его за горло и повергли на землю; но как он защищался всеми силами, какие придаёт последнее отчаяние, а они избегали всячески, чтобы не нанести ему раны, опасаясь за сие наказания, то и призвали к себе на помощь двух офицеров, которым поручено было его караулить и которые в сие время стояли у дверей вне тюрьмы. Это был младший князь Барятинский и некто Потемкин, 17-ти лет от роду. (…) Они прибежали, и трое из сих убийц, обвязав и стянувши салфеткою шею сего несчастного императора (между тем как Орлов обеими коленями давил ему грудь и запер дыхание), таким образом его задушили, и он испустил дух в руках их».

Более чем через сотню лет стали всплывать версии о роли других ропшинцев в убийстве. Заговорили о том, что именно для организации убийства Григорий Орлов прислал в Ропшу Григория Теплова.

Философ, литератор, живописец Теплов был ещё и государственным деятелем, сенатором, фактическим руководителем Императорской Академии наук и художеств с 1746 по 1762 год. Это он составлял акт об отречении Петра III и манифест о вступлении на престол Екатерины II. В год убийства Теплову – около 46 лет, он на пике влиятельности. Австрийский посол давал ему нелицеприятную характеристику: «Признан всеми за коварнейшего обманщика целого государства, впрочем, очень ловкий, вкрадчивый, корыстолюбивый, гибкий, из-за денег на все дела себя употреблять позволяющий». Русский историк С М. Соловьёв: «безнравственный, смелый, умный, ловкий». Если добавить к этому, что в 60-е годы XVIII века слуги Теплова обвиняли барина в том, что он принуждает их к мужеложеству, то вот вам фигура, удобная для обвинений. Слуги эти, впрочем, были осуждены за клевету, но «осадочек остался»…

Среди участников событий также – «отец русского театра» Фёдор Волков. Немецкая исследовательница Елена Пальмер уже в 2000-е годы назвала его едва ли не главным действующим лицом. Дескать, это он срежиссировал убийство императора и даже продиктовал «косноязычному красавцу Орлову» записку к императрице: «Участие в трагедии Петра актёра Волкова придаёт всей драме Шекспировскую глубину».

Нуждается ли ссора – пьяная или на трезвую голову – в «режиссуре»? Видимо, да – если поверить, что убийства… не было. Кандидат исторических наук М. А. Крючкова пишет: «В этот день в Ропше был (якобы) убит “фальшивый” император, двойник, которого специально притащил туда Александр Шванвич». По её версии, Екатерина хотела отправить занемогшего Петра в Голштинию, чтобы он умер там. Как известно, на погребение Петра Екатерина не явилась, сославшись на скверную погоду, а на самом деле – зачем императрице хоронить неведомо какого «двойника»?!

Датский дипломат Андреас Шумахер в своих «Записках» настаивал на том, что «один принявший русскую веру швед из бывших лейб-компанцев – Швановиц, человек очень крупный и сильный, с помощью ещё некоторых других людей жестоко задушил императора ружейным ремнём». Шумахер, впрочем, заметно путался в деталях тех дней и даже, кажется, ошибочно счёл «артиллерийского казначея в чине капитана» Григория Орлова и Алексея Орлова одним и тем же лицом.

Швановица (он же Шванвиц, он же Шванвич) считает непосредственным убийцей только Шумахер. Источник информации ненадёжный, но Шванвич – персонаж весьма занятный.

Ведь это именно он, при Елизавете Петровне служивший в её дворцовой охране, в трактирной драке оставил своею шпагой тот самый рубец на лице Алексея Орлова. Александр Мартынович Шванвич (сын приехавшего в Россию из Польши в начале века ректора гимназии при Академии наук и художеств, автора немецкой грамматики для русских, выдержавшей несколько изданий) был крестником Елизаветы и слыл любимцем Петра III, однако за многие буйства, «предерзости» и «непорядочный чести офицерской» проступок был своею крёстной матерью изгнан из лейб-гвардии и отправлен в Оренбург, в Пензенский пехотный полк. В год переворота вернулся в столицу – видимо, хлопотать об обратном переводе, в день переворота был арестован по подозрению в симпатиях к Петру III. В биографии его утверждается, что под арестом Шванвич пробыл месяц. Следовательно, не мог кого-то душить в Ропше «ружейным ремнём»? Службу Александр Мартынович продолжал и после переворота, пусть и не в столице, а в Торжке. И был по-своему благополучен.

Но вот что интересно. В Оренбург «предерзостный» уехал со всей семьёй, в том числе с сыном Михаилом. Тот вырос, тоже стал офицером, участником Русско-турецкой войны 1768–1774 годов, был отряжен в экспедицию по подавлению восстания Пугачёва (не исключено, что расчёт делался и на его знакомство с Оренбуржьем – с этими «пугачёвскими» местами), попал в плен к бунтовщикам, принял присягу «императору Петру Третьему», назначен есаулом, писал за неграмотного Пугачёва бумаги. Потом снова попал в плен – уже к императорским войскам.

Приговор был таков: «За учинённое им преступление, что он, будучи в толпе злодейской, забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцовым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти, лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу». Бывший подпоручик поплатился ссылкой – а мог бы и жизнью.

Мог бы, если бы не одно обстоятельство, о котором можно прочесть у А. С. Пушкина: «…Произошёл переворот, возведший Екатерину на престол, а Орловых на первую степень государства. Шванвич почитал себя погибшим. Орлов пришёл к нему, обнял его и остался с ним приятелем. Сын Шванвича (…) имел малодушие пристать к Пугачёву и глупость служить ему со всеусердием. Граф Алексей Орлов выпросил у государыни смягчение приговора». Первоначальный замысел пушкинской повести о Крестьянской войне крутился именно вокруг двух Шванвичей, но затем, при трансформации сюжета во всем известную «Капитанскую дочку», младший Шванвич остался прототипом лишь второстепенного персонажа с фамилией, несколько созвучной, – Швабрин (вряд ли Пушкину в ней слышалась привычная нам «швабра», скорее – «шваб», то есть немец – помните учебник немецкой грамматики первого из российских Шванвичей, Мартина?).

То, что слышал Пушкин о примирении Алексея Орлова и Александра Шванвича, заставляет задуматься: а вдруг это примирение случилось в первые же дни переворота? Когда столь многое, как мы убеждаемся, засекречено, когда даже убийство объявляется «фальшивым», почему не предположить, что и арест Шванвича-старшего был ненастоящим, и на самом деле он всё же присутствовал в Ропше, на чём настаивал Шумахер? Ведь Шванвич был лично известен императору, это могло успокаивать свергнутого «урода». Если он присутствовал – значит, знал, что Петра III не душили? Или душили, но не Петра, а «двойника»? И именно в благодарность за соучастие (или ради соучастия) Орлов простил сопернику шрам, обезобразивший лицо Алексея Григорьевича?

Но тогда Шванвич-старший мог и сыну Михаилу поведать, что в Ропше не убивали Петра. А вот о настоящей смерти болезненного императора мог и старший достоверно не знать. Тогда Михаил становился как бы носителем знания об «спасении» императора, скрывшегося за рубежами империи, подыграть пугачёвцам, которые использовали обычную народную веру в то, что Бог хранит царственные особы и не позволяет запросто отправить их на тот свет. Эта вера жила издавна – достаточно вспомнить череду лже-дмитриев, эксплуатировавших народную надежду на чудесное спасение царевича Димитрия.

Сами же ближайшие соратники Пугачёва в подобных чудесах и не нуждались. Пугачёв сам им признался в том, кто он есть на самом деле. На что Чика, как известно, ответил: «Мне в том нужды нет: хоша ты и донской казак, только мы уже тебя за государя признали, так тому и быть».

Давайте, однако, на этом покинем скользкую дорожку конспирологических догадок. Все эти версии могут ведь держаться и на простых совпадениях дат, имён и событий. С таким же успехом мы можем верить воспоминаниям людей XVIII столетия. Вот подступает следующий век, на троне – сын Петра Фёдоровича, и Алексей Орлов в разговоре с Натальей Кирилловной Загряжской удивляется, как «такого урода» терпят. «А что же прикажешь с ним делать? Не задушить же его, батюшка?» – возражает дочь владельца Ропши К. Г. Разумовского и свойственница А. С. Пушкина. «А почему же нет, матушка?» – искренне удивляется граф Орлов. Только что не добавляет: мол, посмотри на меня, матушка – вот этой самой ручищею…

Если такая беседа имела место, то Алексей Григорьевич, пускаясь в откровения, не слишком рисковал. Наталья Кирилловна хоть и состояла в дружбе с наследником престола Павлом Петровичем, но слишком хорошо знала его и с дурной стороны, так что ждала от Павла, ставшего императором, только бед для страны. Да, была им пожалована в кавалерственные дамы ордена Св. Екатерины 2-го класса, однако состояла как бы в скрытой оппозиции к Павлу I – и вряд ли проболталась бы о настроении Орлова, не говоря уж о таком недостойном аристократки деле, как донос. Тем не менее «он был цареубийцей в душе; это было у него вроде дурной привычки», – строго оценивала Загряжская того, кого Екатерина II всегда ценила, уважала и… побаивалась, понимая, что решительность Алексея Григорьевича препятствий не терпит и пределов не знает.

Однако… Один факт вносит некоторый диссонанс в эту характеристику Орлова. После «ропшинского дела» Алексей неожиданно заболевает. Или – сказывается больным? Поводы-то нашлись бы, и не один. Болезнь Алексея подозрительным образом совпадает по времени со сложной интригой Никиты Панина вокруг российской «Железной маски», отечественного «фантома» – Иоанна VI. О результате этой интриги речь ещё впереди, а вот целью Панин ставил, скорее всего, не освобождение Иоанна Антоновича и не смену власти, а вытеснение из дворца всех Орловых, их «группировки». Для того и фабриковал слух о новом заговоре, найдя в этом слухе место и для Орловых тоже. Забегая вперёд, скажем, что Екатерина в разветвлённый заговор не поверит, но Орлову было чего опасаться.

Конечно, Алексей Григорьевич с его чудовищным шрамом и пожизненно приклеившимся к нему прозвищем Балафре – Меченый, идеально подходил для легенды о его «цареубийственном» характере. И наверняка сам это чувствует.

Описания «ропшинского дела» (как правило, совершенно фантастические) издаются в Англии, Германии, Франции и даже просачиваются в Россию, хотя и запрещены Екатериной II к ввозу. А уж в Европе-то они имеют беспрепятственное хождение. Не оттого ли – вдруг, в Вене в 1771 году – Орлов пускается в откровения перед иноземцами.

Если верить французскому поверенному в делах при венском дворе Дюрану, «он по собственному побуждению коснулся этой ужасной материи, и он говорил много раз, что для человека столько гуманного было очень печально оказаться вынужденным делать то, чего от него требовали». Кто требовал – Екатерина? Панин? Разумовский? Этой «материи» Орлов не коснётся.

Европейские собеседники были тронуты, как они выражались, «будоражащей чистосердечностью» графа. Но по поводу «чистосердечности» есть сомнения. Как и по поводу «гуманности» Орлова. По пересказам части тех, кто в Ропше не присутствовал, но собирал сведения о случившемся, Алексей Григорьевич действительно переживал, когда дело дошло до рукоприкладства, даже вышел из комнаты. Не исключено, что его больше устраивал сорвавшийся вариант с отравлением Петра: отравление – то же убийство, но как бы опосредованное, при нём не появляется кровь на руках.

Так что же случилось с Орловым – муки совести? серьёзная болезнь? Или предусмотрительное ускользновение от интриг?

Может быть, верный ответ знала Екатерина, но мы с вами – не знаем. Мы знаем лишь, что императрица уважила больного, отпустила его лечиться под щедрое итальянское солнце, снабдив гигантской суммой в 200 000 рублей на поправку здоровья.

Физическая это была болезнь – или глубокая депрессия? Или и не было болезни, а только секретная государственная миссия? Как бы то ни было, но нашему «больному» хватило сил, чтобы именно там, в Италии, разработать замысел «диверсии» и Архипелагской экспедиции, с которой мы начали рассказ о деяниях наших героев. Всё это стало частью масштабного «Греческого проекта», который многие годы не давал покоя Екатерине, пожелавшей не только вытеснить Порту с исторической сцены, но и воссоздать Византию, канувшую в лету.

Екатерина даже намечала во владетели византийского Константинополя своего внука с неслучайным именем Константин (сына Павла I, который после смерти своего старшего брата, Александра I, станет нечаянным предлогом к декабристскому бунту). И там, в декабре 1825 года, найдётся место потомкам братьев Орловых.