Сентябрьская ночь 1773 года… Затемно к уединённому степному хутору в сотне вёрст от Яицкого городка стягиваются казаки. Жгут костёр. Волнуются, переговариваются: сказывают, хутор стал приютом для самого царя, для Петра Фёдоровича. Сказывают также, будто некоторым казакам объявлялся он ещё прошлой осенью и зимой, показывал доверительно «царские знаки» на теле, а потом пропал. Думали – может, схвачен, ан нет: обещано, что к рассвету предстанет. Действительно: к рассвету выходит к казакам из избы некто – лет тридцати, среднего роста, ладно сбитый, тёмно-русый и с чёрной бородой, в новом шерстяном армяке, в сапогах и в шляпе. В глазах – отблески огня. Иван Зарубин, племянник походного казачьего атамана, в историю вошедший под прозвищем Чика, позже покажет: «Все уже о том думали (…); где не сойдёмся, говорили войсковые все: “Вот будет государь!”, и, как приедет, готовились его принять». Выходит со словами: «Ждёте? Ну, вот он я – точно, ваш государь. Я знаю, что вы все обижены…» От его имени зачитывается тут же «имянной указ», пока без личной подписи, составленный грамотными казаками: «Как вы, други мои, прежним царям служили до капли своей крови, дяды и отцы ваши, так и вы послужити за своё отечество мне, великому государю амператору Петру Фёдаравичу»…

Самое удивительное, что это далеко не первое явление «Петра III». Уже через два года после переворота 1762-го таковым назвал себя разорившийся армянский купец Антон Асланбеков.

Весной 1765 года пусть не лично царь, а его «фурьер» с печатным письмом о присяге появлялся во владениях заводчиков Демидовых под Оренбургом. «Фурьер» уверял приписных крестьян и горнорабочих, что сам Пётр III вместе с оренбургским губернатором по ночам тайно объезжает округу «для разведывания о народных обидах». В том же году Петром III скажется в Воронежской губернии беглый солдат Гавриил Каменев, обещающий тяжёлые налоги заменить на пару гарнцев хлеба с души: «Знаю, что замучены вы»…

Своего «Петра III» знала Слободская Украина: в Изюмском уезде беглый солдат Пётр Чернышев был разоблачён, сослан, но в Нерчинске поверившие красноречивому солдату крестьяне пытались организовать «императору» побег, снабдив его лошадью и даже деньгами на дорогу, да только он заблудился в тайге, был снова пойман и отправлен на вечную каторгу.

Объявятся «Петры Третьи» и за границами Российской империи: в Черногории и в Чехии.

А ещё – беглый крепостной Федот Богомолов и беглый же каторжник, разбойничий атаман Георгий Рябов… И даже капитан одной из расквартированных в Оренбурге частей императорской армии Николай Кретов. Среди лже-петров обнаружился и… скопец Кондратий Селиванов.

Но самым парадоксальным Лже-Петром, видимо, следует считать еврейского авантюриста Якова Франка. После того, как соплеменники обличили его в лжемессианстве, он, раздобыв в Австрии титул барона, стал жить на такую широкую ногу, что обыватели города Оффенбаха сами пустили слух, будто бы на самом деле никакой он не Франк, а уцелевший Пётр III, а дочь его Ева – то ли дочка, то ли внучка почившей в Бозе Елизаветы Петровны. Из чего можно сделать вывод, что вера в «чудесные спасения» свойственна далеко не одним лишь русским людям. Всего же «Петров III» – тех, кто только в России представлялся свергнутым императором, но был быстро схвачен, насчитывают десятки (некоторые исследователи – до сорока!). Собственные их имена памятны специалистам, но даже не попадают в учебники истории.

Появления лжеимператоров особенно в первые годы правления Екатерины II – очень характерное явление. Природа их понятна – нелегитимность занятия императорского престола Екатериной. Никакого права принцесса захудалого немецкого княжества на российский престол не имела. Это понимали все; и сама Екатерина и её ближайшие сторонники. И, конечно, главную опасность представлял свергнутый Пётр III.

Поэтому из событий 1773 года крестьянской войны Пугачева, как и из историй с другими лжеимператорами, вернёмся на одиннадцать с лишним лет назад, в лето 1762 года.

…Уже на следующий день после переворота, то есть 29 июня, Екатерина «послала, под начальством Алексея Орлова, в сопровождении четырёх офицеров и отряда смирных и избранных людей, низложенного Императора (…) в местечко, называемое Ропша, очень уединённое и очень приятное, на то время, пока готовили хорошие и приличные комнаты в Шлиссельбурге и пока не успели расставить лошадей для него на подставу. Но Господь Бог расположил иначе». Так сама Екатерина рассказывает Понятовскому.

Гаврила Державин будет вспоминать о том, как вместе с Преображенским полком совершал в день переворота марш в Петергоф. Как двадцатитысячную колонну войск возглавляла Екатерина в преображенском мундире, на белом коне и с обнажённой шпагой в руке. Он, простой солдат, не сообщит, что при виде взявших сторону императрицы войск, а пуще – обнажённых палашей гусарского отряда во главе с Алексеем Орловым крестьяне с косами и вилами, согнанные для защиты Петра III, разбежались. Зато солдат запомнит, как полку были «даны быки и хлеб», как, «сварив кашу, обедали». А главное – «после обеда часу в 5-м увидели большую четырёхместную карету, запряжённую больше нежели в шесть лошадей, с завешенными гардинами, у которой на запятках, на козлах и по подножкам были гренадеры же во всем вооружении; а за ними несколько конного конвоя». Конвой вёз императора за 30 вёрст от Петербурга – в Ропшу, на мызу, принадлежавшую гетману Кириллу Романовичу Разумовскому.

Впрочем – и не императора уже. В тот самый день он подписал отречение: «В краткое время моего самодержавного правительства Российским государством, на самом деле узнал я непосильную тягость и бремя, чтобы мне не только самодержавно, но и каким бы то ни было способом, владеть Российской Империей – невозможно (…) По всему поэтому, подумал, посоветовавшись с самим собою, беспристрастно и непринуждённо, объявляю не только Российскому государству, но и всему миру торжественно, что я от правления государством Российским на весь век мой отказываюсь, не желая во всю последующую жизнь мою ничем в Российском государстве не владеть, или же когда-либо или через кого-нибудь искать себе помощь. В чём клятву мою чистосердечную перед Богом и всецелым светом приношу нелицемерно, все сие отрицание, написав и подписав собственной рукой».

Документ этот, полученный от Петра, передаёт Екатерине Григорий Орлов.

Но даже свергнутый и написавший отрешение император представлял собой огромную опасность. И не только в случае своего восстановления на троне. Могли возникнуть массовые беспорядки и неповиновения.

Ходили слухи, что Преображенский полк волнуется, как бы Екатерина не примирилась с Петром. В результате примирения преображенцам могли бы припомнить нарушенную ими присягу… Участник заговора, воспитатель цесаревича Никита Панин вынужден был отобрать «батальон в триста человек» для охраны Петра Фёдоровича, «чтобы отвратить пьяных и усталых солдат от возможности покушения»

В «очень приятном месте» Пётр III провёл неделю. Приятным его пребывание в Ропше, в одноэтажном строении, представлявшем из себя две анфилады комнат, тянувшихся по обе стороны центрального зала, назвать трудно. Кто-то из стражи шепнул Петру, что его могут отравить, после чего он боится даже выпить стакан воды.

«Попросил он у меня, – писала супруга свергнутого, – только свою любовницу, собаку, негра и скрипку; но, боясь произвести скандал и усилить брожение среди людей, которые его караулили, я ему послала только три последние вещи». Отошлют из Ропши и камер-лакея, которому Пётр всецело доверял. Слугу нельзя, а мопса – можно: мопс не умеет говорить.

«Смирные люди» обращались с не-императором без всякой учтивости. Окна завесили; ему не разрешали ни гулять по саду, ни даже выглядывать во двор, не выпускали даже в туалет – справляй нужду на глазах у часового. Алексей Орлов откровенно издевался над пленником: «Император (…) спросил, нельзя ли ему немного подышать свежим воздухом. Орлов ответил “да” и пошёл вперёд, как бы для того, чтобы открыть дверь, но при этом мигнул страже, и она тут же штыками загнала императора обратно в комнату. Это привело государя в такое возбуждение, что он проклял день своего рождения и час прибытия в Россию, а потом стал горько рыдать».

Век XVIII. Июль 1762 года. Петр III в плену в Ропше: часовые не выпускают императора из комнаты, Алексей Орлов безмолвствует

Сведения об этом можно найти в воспоминаниях целого ряда современников. За одним важным исключением: приставленные к Петру Фёдоровичу письменных воспоминаний не оставили никаких. Приходится верить воспоминаниям тех, кого рядом не было, раз уж ропшинская стража иного взгляда на происходившее нам не предоставила. Возможно, у неё был резон молчать. Для сравнения: об убийстве Павла I известно больше, в том числе от самих участников заговора против него.

Зато у будущих историков появился шанс рассматривать множество версий того, что произошло в Ропше.

«Матушка милостивая Государыня, – посылает 2 июля записочку Екатерине Алексей Орлов, – урод наш очень занемог и схватила ево нечаянная колика. И я опасен, штоб он сиводнишную ночь не умер, а болше опасаюсь, штоб не ожил». Юмор несколько казарменный, но ведь Орлов и есть «солдат», как называет его Рюльер. Что стоит за запиской? Реальное беспокойство? Или «тонкий намёк на толстые обстоятельства», которые могут возникнуть.

И они возникнут очень скоро.

До нашего времени не дошла ещё одна собственноручная записка Алексея Орлова к Екатерине от 6 июля. Была известна только её копия, снятая много позже – уже в царствование Павла I, который будто бы оригинал бросил в камин. Орлов написал якобы: «Матушка, милосердная государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу; но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка – его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя! Но, Государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князь Фёдором, не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принёс, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил; прогневали тебя и погубили души на век».

«Хоть для брата» – то есть ради Григория.

«Князь Фёдор» – этот тот самый князь Барятинский, вместе с Григорием Орловым встречавший Екатерину на подъезде к столице в день переворота.

Алексей Григорьевич и сам спешит предстать пред очи «милосердной матушки». Никита Панин рассказывал, будто Екатерина, выслушав запылённого и растрёпанного графа, залилась слезами: «Слава моя погибла! Никогда потомство не простит мне этого невольного преступления».

Тем не менее, «матушка» действительно милосердна. Никто из участников событий в Ропше не пострадает. Наоборот. Достаточно вспомнить о наградах «князь Фёдору», которые мы уже перечисляли.

Если Орлов доложил императрице о случившемся лично, зачем было прежде посылать записку? Для чего так неосторожно оставлять письменное свидетельство потомкам?