Белозёров и Мохов подошли к дверям кабинета Румянцева.

— Что за спешка с самого утра? — зевая, спросил Тихон.

— Тихон, ты уже второй раз спрашиваешь, и я тебе второй раз отвечаю: не знаю, — тихо ответил Василий. — Мне самому интересно.

— Раньше тебя такие вещи не интересовали, — хмыкнул Мохов.

— То было раньше, а теперь интересуют, — парировал Белозёров.

Тихон промолчал и аккуратно постучал в дверь.

— Войдите, — услышали они голос Румянцева.

Мохов толкнул дверь и шагнул вперёд, Белозёров вошёл следом.

Фёдор Емельянович достал из кармана жилета часы, щёлкнул крышкой и посмотрел время.

— Удивительно, — пробормотал он, посмотрев на Тихона и Василия. — Впервые вы не опоздали.

— Ничего удивительного, ваше благородие, — сдерживая зевок, произнёс Мохов. — Он вытащил меня из кровати, даже не дав толком одеться. А завтрак? Он не дал мне даже сделать глоток чая. Ещё и извозчика подгонял. Я два раза попрощался с жизнью.

— Из твоих уст это звучит ещё удивительнее, — Румянцев буравил Белозёрова взглядом.

— Ваше благородие, вы приказали доставить Тихона за тридцать минут. Я сделал всё, чтобы успеть, — Василий Игнатьевич искренне не понимал, что происходит. В этот момент память ему подсказала, что раньше он не особо торопился: спешка была вредна для его здоровья, он постоянно следил, чтобы пульс ни в коем случае не увеличивался. Поэтому вёл, так сказать, размеренный образ жизни.

Теперь Белозёрову всё стало понятно, но оправдываться и уж тем более что‑то менять в своём нынешнем поведении он не собирался. Старый Василий умер. Теперь в его теле — он. Сердце работает отлично, организм просто пышет здоровьем, и Белозёров это прекрасно чувствовал.

— Ладно, — Румянцев взял со стола и развернул плотную бумагу с гербовым штампом. — Сорок минут назад приходил городовой от Аркадия Ильича.

Память тут же услужливо подкинула Белозёрову новую информацию: «Аркадий Ильич Горюнов — частный пристав (начальник полицейской части), коллежский советник шестого класса. Возраст — сорок два года».

Тем временем Румянцев продолжал:

— В доходном доме на Мясницкой обнаружен труп женщины. Признаки насильственной смерти: колотая рана, поза и следы указывают на борьбу. Просит выделить сыщика и фотографа для осмотра и фиксации улик, — Румянцев улыбнулся и серьёзным голосом зачитал строчку: — «Дабы не утратить важные доказательства до прибытия судебного следователя».

Фёдор Емельянович перевёл взгляд на Тихона:

— Бери с собой Петра Степановича со всем оборудованием и поезжайте к Горюнову. Он уже прибыл. Наверняка опять половину лаборатории в саквояж пытается впихнуть.

«Пётр Степанович Лужин — штатный „полицейский фотограф“ Московской сыскной полиции, в обязанности которого в том числе входят дактилоскопия и антропометрия по системе Бертильона. Возраст — пятьдесят шесть лет», — услужливо подсказала память Белозёрову.

Тихон молча встал и направился к двери.

— Постой, Тихон, — Румянцев окликнул сыщика и посмотрел на Василия. — Возьми с собой Василия, пусть помогает.

Тихон пожал плечами и махнул Белозёрову. Василий Игнатьевич тут же вскочил и поспешил за Моховым.

Тихон уверенно шёл в дальний конец коридора, где у Петра Степановича была оборудована большая лаборатория и небольшой кабинет. Там он не только проявлял и печатал снимки, но и вёл учёт, составлял описи, подшивал фотографии к делам и формировал картотеки преступников, которые проходили через его руки.

Мохов толкнул дверь лаборатории, и та с тихим скрипом сразу открылась.

— Мохов, ты? — не оборачиваясь, спросил Пётр Степанович, торопливо укладывая в жёсткий ящик стеклянные пластинки. Рядом стояла камера на штативе, а на крючке висела светонепроницаемая накидка.

— Я, я, — буркнул Тихон. — Что забирать?

— Камеру, только аккуратно, смотри не ударь. Саквояж и ящик с пластинами, — Лужин обернулся, увидел Василия и улыбнулся. — Васька, ты с нами, что ли, собрался?

— Фёдор Емельянович приказал его с собой взять, — хмыкнул Тихон. — Сказал, пусть помогает.

— Хорошее дело. Надо же начинать учиться, — улыбаясь, произнёс Пётр Степанович и показал на большой саквояж. — Забирай, Василий. Я возьму камеру, а ты, Тихон, тогда бери ящик с пластинами.

Пролётка быстро долетела до доходного дома на Мясницкой, мягко покачиваясь на рессорах. Пётр Степанович сунул извозчику деньги и, кряхтя, начал вылезать.

— Пётр Степанович, давайте помогу, — к пролётке подбежал околоточный надзиратель. — Аркадий Ильич вас уже заждался. Послал меня встречать вас.

— Аккуратнее с камерой, Ефим Степанович, — буркнул Лужин. — Аристарх Платонович уже прибыл?

— Нет, Пётр Степанович. Аристарх Платонович велел прислать городового, когда вы уже будете заканчивать. Тогда он и приедет, — сразу ответил околоточный надзиратель.

— Всё как обычно, — улыбнулся Лужин, помогая Ефиму вытащить из пролётки штатив с камерой.

Белозёров спускался следом за фотографом, держа в руках большой саквояж.

«Ефим Степанович Рябов — околоточный надзиратель, коллежский регистратор, четырнадцатый класс. Возраст — тридцать пять лет. Аристарх Платонович Рябинин — судебный следователь, коллежский советник, шестой класс. Возраст — сорок семь лет», — всплыло в памяти Василия Игнатьевича.

— Василий, чего замер? Двигай вперёд, мешаешь! — услышал Белозёров окрик Тихона, который пытался вытащить из пролётки ящик с пластинами для камеры.

— Ну, веди нас, Ефим Степанович, — поторопил Лужин околоточного надзирателя, когда все вылезли из пролётки.

Ефим Степанович кивнул и быстрым шагом направился внутрь доходного дома.

Он уверенно повёл их по коридору к лестнице на третий этаж. Внутри было полно городовых, которые не выпускали жильцов в коридоры и следили за порядком. Лестница поскрипывала под ногами, а жильцов, пытавшихся выйти из комнат, тут же останавливали городовые: «Стоять! Дальше нельзя!»

На третьем этаже городовых было ещё больше: двое стояли у дверей, ещё один перегородил проход к соседней комнате. Ефим Степанович кивнул им и постучал в дверь:

— Аркадий Ильич, это Рябов. Я привёл сыщиков и Петра Степановича.

— Входите, — раздался из‑за двери раздражённый голос Горюнова.

Ефим Степанович толкнул дверь и отступил в сторону, давая дорогу остальным.

Белозёров быстро огляделся: комната была просторной, с высоким потолком и широким окном; на полу в центре комнаты лежал труп женщины. У окна стоял Аркадий Ильич Горюнов, сложив руки за спиной.

Горюнов оглядел вошедших, задержал взгляд на камере в руках Лужина, потом чуть заметно расслабился:

— Наконец‑то. Пётр Степанович, тут у нас дело тонкое: хозяйка дома нашла тело, подняла крик, теперь весь дом гудит, как растревоженный улей. Нужно всё снять, пока жильцы не напридумывали себе лишнего, а дворники не «навели порядок».

— Не переживайте, Аркадий Ильич, всё сделаем, — сказал Лужин, уже оглядывая комнату и прикидывая, где лучше поставить штатив, чтобы захватить и угол у шкафа, и пол у двери.

— Тихон Фёдорович, — продолжил Горюнов, переводя взгляд на Мохова, — опроси хозяйку и тех, кто первым заметил. Ефим Степанович поможет. Только без нажима: женщина и так на грани обморока.

— Всё сделаем, ваше высокоблагородие, — кивнул Тихон и, поставив ящик с пластинами для камеры, направился на выход из комнаты.

— Василий, будь рядом со мной. Будешь помогать, — произнёс Лужин, устанавливая камеру. — Покажу, как правильно фиксировать следы.

Горюнов покосился на Белозёрова и обратился к фотографу:

— Вам ещё что‑то нужно, Пётр Степанович?

— Только время, Аркадий Ильич, — ответил Лужин. — Свет тут никудышный… Придётся повозиться.

— Вы уж постарайтесь, Пётр Степанович, — вздохнул Горюнов и вышел из комнаты.

— Василий, давай сюда саквояж, — позвал Лужин.

Белозёров направился к фотографу, внимательно смотря себе под ноги, чтобы не наступить на возможный след преступника.

— Можешь не смотреть, эти варвары тут всё затоптали, — заметив внимательный взгляд Василия, произнёс Пётр Степанович. — Сколько им ни говори, всё без толку. Сначала затопчут всё, а потом улики требуют.

Василий Игнатьевич ухмыльнулся краешком губ. Как ему это всё было знакомо.

Пётр Степанович открыл саквояж и начал доставать жестяные коробочки с порошками для снятия отпечатков, потом достал несколько кисточек с мягким ворсом, каждая в отдельном чехольчике, и, наконец, ацетиленовый фонарь с металлическим бачком.

— Вот он, мой помощник, — произнёс Лужин и показал фонарь Василию. — Сейчас заправлю карбид, подам воду — и будет нам свет. Только держать надо подальше от бумаг, Василий. Штука надёжная, но лучше быть аккуратнее.

Фотограф открыл крышку бачка, засыпал гранулы карбида из мешочка, налил немного воды из фляжки и прикрыл клапан. Через несколько секунд из горелки послышался шипящий звук, а затем зажёгся свет. Лужин сразу опустил козырёк отражателя, направляя фонарь в тёмный угол комнаты.

— Так‑то лучше, — Лужин заулыбался. — Теперь хотя бы свет есть. Василий, держи фонарь ровно, не качай. И смотри, чтобы пламя не плясало. Давай для начала сделаем общие снимки.

Белозёров внимательно слушал наставления Лужина и делал всё, как он велел. Для него всё это было в диковинку: в своём прошлом времени Василий Игнатьевич привык пользоваться совершенно другой аппаратурой.

— Ставь линейку рядом с отпечатком, — командовал Лужин, — да ровнее, чтобы не было перекоса. Теперь монету.

Белозёров аккуратно положил медную монету и линейку, стараясь не задеть порошок, которым проявил отпечаток.

— Готово, Пётр Степанович.

Лужин внимательно посмотрел на проделанную работу:

— Хорошо. Теперь наводим камеру. Выдержку ставим не меньше десяти секунд.

Фотограф возился с камерой, наводя резкость. Потом укрылся накидкой, щёлкнул затвором. В комнате повисла тишина.

«Десять секунд, — пронеслось в голове у Белозёрова. — В моём времени хватило бы одной сотой. А тут каждый снимок — как отдельная операция».

— Готово, — наконец произнёс Лужин и стал осторожно вытаскивать кассету, закрыл её и вывел на крышке: «Дело № 28, квартира в доходном доме на Мясницкой, след на полу возле шкафа, 14 июля 1903, 09:17».

— Теперь я сделаю проявку в лаборатории, — улыбнулся Пётр Степанович. — Когда проявлю, будет доказательство.

Спустя три часа Белозёров и Лужин закончили обследовать комнату и делать снимки.

— Василий, сходи, позови Аркадия Ильича. И скажи ему сразу, пусть посылает за Аристархом Платоновичем, — попросил Лужин, устало опускаясь на стул.

Судебный следователь, коллежский советник шестого класса Аристарх Платонович Рябинин вошёл в комнату неторопливым шагом. При его появлении все разговоры сразу стихли. Идеальная выправка. Цепкий взгляд. В петлицах на форме тускло поблёскивали знаки коллежского советника шестого класса.

— Аристарх Платонович, рад вас видеть, — Аркадий Ильич сделал шаг навстречу судебному следователю. — Пётр Степанович уже закончил, Мохов и Рябов всех опросили. Ждём только вас.

Рябинин молча кивнул и посмотрел на труп женщины в центре комнаты.

— Пётр Степанович, труп осмотрели? — спросил судебный следователь, оглядывая комнату своим цепким взглядом, иногда останавливаясь на ещё видимых следах.

— Да, Аристарх Платонович. Протокол осмотра, перечень улик и фотографии — всё будет готово в течение двух часов, после того как я вернусь в свою лабораторию, — ответил Лужин.

— Аркадий Ильич, а почему в комнате посторонние? — Рябинин остановил свой взгляд на Белозёрове.

— Аристарх Платонович, это стажёр сыска Василий Белозёров, — тут же начал отвечать Горюнов, — его Фёдор Емельянович Румянцев прислал, чтобы учился.

Рябинин чуть ухмыльнулся, не сводя взгляда с Белозёрова:

— И чему вы сегодня научились, Василий? Расскажите?

Василий Игнатьевич мысленно улыбнулся.

— Как будет угодно, ваше высокоблагородие, — Белозёров сделал шаг вперёд, к трупу женщины, и присел на корточки.

— Василий, отставить! — рыкнул Горюнов, но Рябинин поднял руку и подошёл к Белозёрову.

— Слушаю, Василий, — Рябинин снова ухмыльнулся.

Белозёров на миг задумался, собираясь с мыслями:

— Судя по следу на руке жертвы, она пыталась сопротивляться, но мужчина схватил её за руку и крепко держал в момент нанесения ударов. Посмотрите вот сюда, на руке чёткий отпечаток от захвата. Он очень сильно сжимал её руку.

Аристарх Платонович наклонился, вглядываясь в след на руке:

— Дальше.

— Бил преступник ножом с снизу вверх, — продолжил Белозёров, — под углом примерно в тридцать градусов.

Василий показал на раны на теле женщины.

— Могу предположить, что преступник был небольшого роста, примерно метр шестьдесят пять, крепкого телосложения и с сильными руками. Возможно, работает на тяжёлой работе: грузчик, носильщик, или рабочий на заводе.

Аристарх Платонович хмыкнул:

— Продолжай.

— По характеру повреждений и глубине проникновения, могу сделать вывод, что удары наносились ножом с толстым лезвием, около пятнадцати сантиметров. Края раны слегка «расходятся», есть признаки давления, а не только прокола. Скорее всего, нож хозяйственный или рабочий.

Рябинин помолчал, потом кивнул:

— Ещё что‑то?

— Да, — Белозёров встал с корточек. — Преступник и жертва были знакомы. Она сама его впустила: на двери нет следов взлома. Между ними вспыхнула ссора, он нанёс ей удары ножом, потом взял ключ и вышел, закрыв за собой дверь. Когда он ушёл, жертва ещё была жива. Она пыталась добраться до двери: на одной руке сломан ноготь об половицу. Скорее всего, звала на помощь. Именно тогда, скорее всего, хозяйка доходного дома услышала её крики. Пока ходила к себе, пока нашла запасной ключ и, вернувшись, открыла дверь, жертва уже умерла. Ещё у неё в руке были светлые волосы: Пётр Степанович приобщил их к уликам. Я уверен, что это волосы преступника.

Аристарх Платонович с интересом смотрел на Белозёрова:

— Если подвести итог, то выходит следующее: преступник со светлыми волосами, ростом примерно метр шестьдесят пять, крепкого сложения и с сильными руками. Возможно, привык к тяжёлой работе: грузчик, носильщик или рабочий с завода. Приходит к своей знакомой, между ними вспыхивает ссора, он наносит ей несколько ударов ножом с толстым лезвием, около пятнадцати сантиметров. Берёт ключ и уходит. Жертва на момент ухода преступника жива. Пытается добраться до двери и ломает ноготь об половицу. Зовёт на помощь, её слышит хозяйка дома, но, когда она открывает дверь, жертва уже мертва. Всё правильно, Василий?

Белозёров на секунду задумался, потом кивнул:

— Да, ваше высокоблагородие.

Аристарх Платонович Рябинин улыбнулся и повернулся к Горюнову:

— Аркадий Ильич, пусть городовые забирают тело. Судебный врач уже поехал к вам в покойницкую, ждёт тело для осмотра. Как осмотрит и напишет заключение, отправьте его с городовым в отделение сыска: я буду там.

— Будет сделано, Аристарх Платонович, — произнёс Горюнов.

Рябинин развернулся и направился к выходу из комнаты.

Как только судебный следователь вышел, Горюнов посмотрел на Белозёрова, открыл было рот, но промолчал, лишь покачав головой.

— Ну, мы, наверное, тоже поедем? — тихо спросил Лужин, посмотрев на Горюнова.

— Поезжайте, Пётр Степанович. Вам ещё протокол и фотографии делать, а Аристарх Платонович, сами знаете, ждать не любит, — кивнул Горюнов.

— Василий, Тихон, забирайте мои вещи и поехали, — сказал Лужин, подхватил камеру со штативом и вышел из комнаты.

Белозёров и Мохов, забрав саквояж и большой ящик с пластинами для камеры и уликами, последовали за фотографом.

Всю дорогу до отделения ехали молча. Белозёров смотрел по сторонам, периодически чувствуя на себе взгляды Лужина и Мохова.

Когда пролётка остановилась возле отделения сыска, Лужин не выдержал:

— Василий, чтобы делать такие выводы, надо изучать улики, надо заключение судебного врача, а не вот так…

Фотограф запнулся.

— Я много читал учебников, Пётр Степанович, — произнёс Белозёров. — Может, я и не прав.

— В одном ты, Василий, точно прав, — заговорил Мохов. — Хозяйка услышала стоны и слабый голос, зовущий на помощь. Пока нашла запасной ключ от двери, жертва уже померла.

— Ладно, пошли, нечего тут разговоры разводить, — буркнул Лужин. — У нас ещё дел прорва.