Спустя два часа Василий Игнатьевич Белозёров вышел из здания сыскного отделения и поехал в полицейский участок. Извозчик оказался тихим: на лошадь не кричал, кнутом не щёлкал, и Василий, наслаждаясь тишиной и размеренным стуком колёс по мостовой, погрузился в мысли.

Два часа назад, когда он с Лужиным прибыл в сыскное отделение, Пётр Степанович заварил чай, угостил его пирожками и рассказал, что его знакомый ботаник поведал ему интересную информацию. Оказывается, он был любителем дуба красного и знал все места, где они произрастают на территории Москвы, а также в каких усадьбах встречаются и вне города. Всего таких мест, по словам ботаника, было около пяти сотен. Почти триста дубов красных росло в усадьбах на территории Москвы и двести — за пределами города. Пётр Степанович попросил его об одолжении — составить полный список и выдать ему. Его знакомый ботаник согласился, но попросил неделю, так как список был обширным.

«Пять сотен усадеб, и не факт, что убийца живёт в одной из них», — загрустил Василий. Он даже не представлял, каким образом можно обследовать пятьсот усадеб в короткое время и найти хоть какую‑то зацепку. Следовало всё‑таки начать с университета, как Белозёров и собирался, но уже который день не мог туда доехать.

Пролётка остановилась возле полицейского участка. Василий расплатился, прижал к себе увесистую папку с заключениями и снимками, которую вручил ему Лужин для Аристарха Платоновича, и пошёл в здание.

— Аркадий Ильич у себя? — спросил Василий у дежурного.

— А вы кто и по какому делу? Он сейчас занят, — дежурный городовой внимательно посмотрел на Василия.

Василий достал служебное удостоверение младшего агента Московского сыскного отделения и, показав дежурному, добавил:

— Я по поручению судебного следователя Рябинина. Собственно, он мне и нужен, но обычно он работает в кабинете Аркадия Ильича.

— Проходите. Они оба там. Предупреждали, чтобы я вас сразу к ним проводил, — дежурный поднялся со стула.

— Я знаю, где кабинет. Сам дойду, — Василий направился по коридору в сторону кабинета Горюнова.

Белозёров постучал, дождался приглашения войти и открыл дверь.

— Проходи, Василий, ждали тебя. Скоро приедет присяжный поверенный Игнатьев. Я допрос Арзамасова проводить буду, — Аристарх Платонович посмотрел на вошедшего Белозёрова. — Всё привёз?

— Да. Пётр Степанович всё по двум делам разложил: по Арзамасову и по отставному штабс‑капитану Воронову, — Василий положил перед Рябининым пухлую папку.

Судебный следователь сразу её открыл, быстро проверил наличие всех заключений и снимков по делу Арзамасова и удовлетворённо кивнул. Потом то же самое проделал по делу Воронова.

— Прекрасно, всё просто прекрасно, Василий, — произнёс он и посмотрел на Горюнова. — Минус два дела. Сегодня допросы, потом я к себе в окружной суд, всё подготовлю и передам дела прокурору. А дальше уже его работа, Аркадий Ильич. Но, думаю, завтра вы получите постановления суда на арест Арзамасова и семейки Степаненко по делу Воронова. А с учётом их побега, думаю, прокурор попросит им большие сроки. Братья точно на каторгу уедут, а вот по сестре не знаю. Зависит от прокурора и судьи.

— Мне бы быстрее их в тюрьму отправить и скинуть с себя хомут ответственности за их содержание под стражей. Случись чего, потом с меня три шкуры снимут, — ответил Горюнов.

— Аристарх Платонович, Аркадий Ильич, — привлёк к себе внимание Василий, — скажите, а можно, к примеру, обыскать пять сотен усадеб богатых купцов и высоких чиновников, в том числе несколько усадеб князей?

Горюнов закашлялся, а Рябинин побледнел.

— Василий, с тобой всё в порядке? — судебный следователь внимательно посмотрел в глаза Белозёрову.

— Да. Я просто хочу понять, насколько всё проблематично, — утвердительно ответил Василий.

— Даже не буду спрашивать, зачем тебе это, но сразу скажу, что этого сделать мы не сможем. Для обыска требуется основание. Тем более в усадьбах князей. Не будет веского основания — нас всех в порошок сотрут и на обочину выкинут, — Рябинин продолжал внимательно смотреть на Василия.

— Хорошо. А следить мы можем за всеми усадьбами и жильцами? — снова спросил Василий.

Горюнов хмыкнул, а потом рассмеялся:

— Василий, у нас даже столько людей нет. Даже если мы всех своих филёров соберём и с сыском объединимся. Это просто нереально.

— Ладно, Василий, — Рябинин откинулся на спинку стула и отодвинул от себя папку Лужина, — рассказывай, что у тебя за причина задавать такие вопросы?

— У Петра Степановича есть знакомый ботаник. Он определил, что жёлуди, которые я нашёл на местах убийств студентов, с редкого в наших краях дуба. А именно — дуб красный, который завезли к нам из Европы, а туда он попал из Северной Америки. Так вот, этот дуб красный сажают как экзотику в садах богатых усадеб. Всего таких усадеб пятьсот, триста в Москве и двести за городом.

— Василий, я, конечно, понимаю твоё рвение найти преступника, но окружной судья не примет таких доводов. Для нас это улика, способная объединить дела в одно. Но на основании этой улики делать обыски в домах закон нам не позволит, — заговорил Рябинин. — Нужны более веские улики, понимаешь?

— Ладно. Если я вам сегодня не нужен, поеду в университет. А то который день туда добраться не могу, — сказал Василий.

— Ты не обижайся на нас, Василий, — произнёс Горюнов. — Но обещаю, я подумаю, чем тебе помочь. Одно дело делаем — может, чего‑нибудь и придумаю.

— Спасибо, Аркадий Ильич, — Белозёров посмотрел на Рябинина. — Я тогда пойду?

— Иди, Василий. Завтра приходи утром в окружной суд. Посидим, подумаем. Может, и я чего‑нибудь придумаю, — ответил судебный следователь.

Выйдя из здания полицейского участка, Василий достал свои старые потёртые часы и посмотрел время. Стрелки показывали всего десять часов утра. Немного подумав, он махнул рукой, подзывая извозчика.

Пролётка катила по улице, извозчик покрикивал на прохожих, а Василий смотрел по сторонам.

— Тут останови, я зайду куплю сладостей, — попросил Белозёров.

— Как прикажете, господин, — пролётка остановилась возле большой кондитерской «Жорж Борман».

Белозёров посмотрел на витрину. Сквозь большое окно были видны горки пирожных, торты и красиво уложенные плитки шоколада. Над входом в кондитерскую висела вывеска с тиснёными буквами.

На мгновение Василий замешкался. Цены кусались, даже с его окладом младшего агента и денежным довольствием за сверхштатное. «Ладно, раз уж остановился, придётся потратиться», — Белозёров шагнул к двери и вошёл внутрь.

Запах ванили и свежей выпечки ударил в нос Василию. Сглотнув слюну, Белозёров прошёл к прилавку.

— Что желаете, господин? — приветливо спросила продавщица в белоснежном фартуке.

— Мне бы несколько пирожных, — произнёс Василий, начав прикидывать в уме, насколько похудеют его запасы денег.

— Могу предложить сделать для вас по одному несколько разных. Вы какие предпочитаете? — уточнила девушка.

— Я даже не знаю. Это не мне, — Белозёров замялся. Он понятия не имел, что любит Моня, к которому он решил заехать в частную лечебницу.

— Тогда, если позволите, я сделаю на свой вкус, — предложила продавщица, увидев, что Василий растерялся.

— Да, пожалуйста. Штук пять, если можно, — сразу согласился Белозёров.

Девушка кивнула, взяла щипцы и быстро уложила в коробку пять разных пирожных.

— С вас два рубля двадцать копеек, — подсчитала она и, закрыв коробку, завязала её красивым бантом.

Василий рассчитался, взял коробку, поблагодарил и вышел.

Вернувшись в пролётку, он сел на лавку, вздохнул и сказал извозчику:

— Теперь без остановок едем в частную лечебницу.

Через десять минут Василий зашёл в лечебницу и огляделся, пытаясь найти знакомую медсестру. Где находились палаты для больных, Белозёров не имел представления.

— Василий? — услышал он голос Арона Абрамовича и обернулся.

Ювелир стоял в дверях и удивлённо смотрел на Белозёрова.

— Добрый день, Арон Абрамович, — заговорил Василий. — Вот принёс Моне пирожные, а где его искать — не имею ни малейшего представления.

Белозёров протянул ювелиру коробку с пирожными.

Арон Абрамович мельком глянул на коробку:

— Василий, вы разбалуете моего Моню. Но сделаете его счастливым. Пойдёмте.

Белозёров пошёл рядом с Ароном Абрамовичем.

— Как в целом себя чувствует Моня?

— О, прекрасно. Давид Моисеевич постоянно повторяет, что вы спасли моему бедному Моне жизнь. А теперь вот эти пирожные… — Арон Абрамович остановился и посмотрел на Василия. — Я прекрасно знаю цену этим пирожным, Василий. Не стоило так тратиться. Моня и так обязан вам жизнью, а я обязан вам спасением моего сына.

Белозёров замялся, не зная, что сказать.

— Простите, Арон Абрамович, — прошептал Василий. — Я не хотел вас обидеть.

— Ну что вы, Василий. Это будет самый радостный день в жизни Мони, не считая того дня, когда вы подарили ему вторую жизнь. Это я должен просить у вас прощения, Василий. Запомните: Арон Абрамович всегда отдаёт долги, как и мой сын Моня. Вы можете обращаться к нам в любой день и в любую ночь, когда у вас возникнет необходимость, — Арон Абрамович взял руку Белозёрова и крепко пожал. — А теперь пойдёмте, порадуете Моню в очередной раз.

Моня лежал в кровати, укрытый одеялом, и разговаривал с врачом. Увидев отца и Василия с коробкой пирожных, он хотел встать, но Давид Моисеевич придавил его рукой к кровати:

— Моня, вам следует потерпеть до завтра, прежде чем радостно вскакивать. Завтра я отправлю вас домой.

Врач посмотрел на Арона Абрамовича и Василия:

— Я с радостью приму эти вкусные пирожные из кондитерской «Жорж Борман», так как Моне противопоказано кушать сладкое до завтра.

Василий не удержался и рассмеялся, увидев, как вытянулось лицо Мони от удивления.

Давид Моисеевич посмотрел на Моню и строгим голосом произнёс:

— Хорошо, Моня, я не буду тебя лишать удовольствия. Но обещай, что будешь соблюдать постельный режим до завтрашнего утра.

Моня активно закивал головой, не сводя взгляда с коробки.

— Арон Абрамович, я вас оставляю одних. Прошу долго не засиживаться. У Мони скоро сон-час, — сказал врач, выходя из палаты.

Василий и Арон Абрамович подошли к Моне. Белозёров поставил коробку на тумбочку:

— Моня, я на пару слов. Скажи мне, как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, Василий, я чувствую себя хорошо. Правда, рана болит, но не сильно, — Моня слегка покраснел. — Вы спасли мою жизнь.

— Поправляйся, Моня, — Василий слегка сжал его руку и посмотрел на Арона Абрамовича. — Мы взяли всю шайку сегодня рано утром. Больше вам ничего не грозит. Нашли шкатулку и большое количество золотых монет турецкой чеканки. Спасибо вам за помощь.

— Мы всегда рады вам помочь, Василий, — вежливо ответил ювелир.

— Спасибо, я пойду. Не буду вам мешать, — Белозёров быстро вышел из палаты и столкнулся с врачом.

— Василий, могу я с вами поговорить? — поинтересовался врач.

— Конечно, — кивнул Белозёров.

— Тогда пройдёмте в мой кабинет, там нас никто не потревожит, — Давид Моисеевич сделал приглашающий жест в сторону двери кабинета.

Закрыв дверь на ключ, Давид Моисеевич прошёл к своему столу и сел в кресло:

— Присаживайтесь, Василий. У меня к вам есть несколько вопросов.

Белозёров сел на предложенный ему стул напротив врача:

— Слушаю вас, Давид Моисеевич.

Врач посмотрел на Белозёрова и пододвинул к нему лист бумаги с рисунком, сделанным обычным карандашом:

— Скажите мне, вы знаете, что это такое?

Василий взял рисунок и, внимательно посмотрев, вернул врачу:

— Да. Это два разреза, зашитые разными швами. Причём первый шов хуже по качеству. Края раны между стежками не сходятся. Возможно попадание инфекции и, как следствие, образование абсцесса.

— Вы абсолютно правы, Василий. Хотя я очень удивлён вашим ответом. Такой ответ мог дать только опытный врач, знакомый с терминологией. И вот что я вам скажу, — Давид Моисеевич посмотрел в глаза Белозёрову. — Первый шов… — врач на минуту замолчал, как будто собираясь с мыслями. — Первый шов используют все врачи, которых я знаю. В том числе и я. Второй шов использовали вы, когда зашивали рану Моне. Где вы этому научились? Это совершенно новая методика сшивания ран.

Василий замер. Мысли понеслись в голове, как стадо лошадей по зелёному лугу. Что ответить врачу, он не имел представления. Не мог же он сказать, что научился этому в будущем, когда в молодости проходил практику и зашивал трупы после вскрытий.

— Я очень много читаю книжек, — ляпнул Василий. — И я очень внимательный. Наверное, где‑то видел. А что касается терминологии, то я очень много общаюсь с нашим судебным врачом Семёном Лукичом Тулиным. От него и нахватался.

«Главное, чтобы он поверил», — мелькнуло в голове.

Но по выражению лица Давида Моисеевича было видно, что ответ его никак не устроил.

— Василий… — Давид Моисеевич вздохнул. — Я понимаю, что вы не горите желанием рассказывать мне все свои тайны, но поймите, это очень важно для современной медицины.

— Давид Моисеевич, давайте я просто вас научу. В этом нет ничего сложного. А вы всем своим коллегам скажите, что это вы придумали новый способ сшивания ран, — с надеждой в голосе предложил Белозёров.

Врач с сомнением посмотрел на Василия:

— И вы никому об этом не расскажете?

— Никому. Обещаю. Наоборот, буду всем говорить, если спросят, что это именно вы меня научили так зашивать раны, — сказал Белозёров.

Давид Моисеевич задумался. Потом внимательно посмотрел на Белозёрова.

— Хорошо, пойдёмте в прозекторскую. У нас тут сегодня образовалось одно тело, которое я уже вскрыл, но ещё не зашивал. На нём покажите, — врач встал и направился к двери.

Давид Моисеевич оказался прилежным учеником. Белозёрову хватило показать, каким образом делать шов, всего один раз.

— Это гениально, — сказал Давид Моисеевич, любуясь на шов, которым он только что зашил тело. — Надо же, как врачи раньше не додумались так делать. Ведь мы каждый раз потом боролись с абсцессом. А теперь в этом не будет необходимости, если использовать стерильные инструменты и своевременно обеззараживать рану.

— Я могу идти, Давид Моисеевич? — осторожно спросил Василий.

— Конечно, Василий, и не забудьте, о чём мы договорились, — врач посмотрел на Белозёрова.

— Не забуду, — Василий направился к выходу, но Давид Моисеевич его остановил:

— Василий, если у вас случится болезнь, то я с радостью буду лечить вас абсолютно бесплатно.

— Спасибо, Давид Моисеевич. Я буду стараться не болеть, — Белозёров кивнул врачу и быстрым шагом покинул прозекторскую.

Выскочив на улицу, Белозёров моментально вспотел. Не от жары, а от нервного стресса. Он в очередной раз прокололся. И дай бог, чтобы Давид Моисеевич никому ничего не рассказал. Хотя смысла рассказывать ему не было. Белозёров дал ему слишком хорошую возможность стать ещё более авторитетным врачом. Вряд ли Давид Моисеевич упустит такую возможность.

Немного успокоившись, Василий двинулся по улице подальше от частной лечебницы. Прогулявшись пару кварталов, он махнул рукой, подзывая извозчика.

— В Императорский университет, — сказал Белозёров, устраиваясь на лавке пролётки.

Извозчик щёлкнул кнутом, лошадь дёрнула, и пролётка покатила по мостовой, мерно стуча колёсами по брусчатке.

Через тридцать минут Белозёров прошёл сквозь огромные кованые ворота и направился ко входу в главное здание университета.

Не успел Василий пройти и двадцати метров, как его очень сильно толкнули в спину. Да так, что он кувырком полетел вперёд, распластавшись на дорожке.

— Прошу меня великодушно простить, — Белозёров услышал над собой голос. — Я бежал на занятие и не заметил вас. Давайте я помогу вам подняться.

Василия подхватили под руки, помогая встать. Он отряхнулся, насколько смог, и повернулся.

Перед ним стоял молодой крепкий парень в форме студента Императорского университета и улыбался:

— Архип Николаевич Морозов, — произнёс молодой человек, протягивая руку Белозёрову.