Прошёл день. Точнее — почти сутки, наполненные суетой, перевязками, разбором трофеев и составлением бумаг. Я спал всего три часа и чувствовал себя так, будто меня перемололи в ступе, а потом попытались собрать обратно. Кости ныли, ломило виски, под глазами залегли тёмные круги. И тем не менее, я знал: откладывать допрос нельзя. Пленные староверы сидели в пустующей избе смирно, ярость и гнев прошли, а значит пора было с ними говорить. И прежде всего — с самой старицей.

Утро выдалось пасмурное. Над Амуром висела серая пелена, изредка прорезаемая холодными порывами ветра. Я вышел из конторы, прихватив с собой блокнот и карандаш, и направился к избе, где содержали пленных.

У дверей стоял Базиль. Здоровяк выглядел помятым — его контузия давала о себе знать, но он бодрился, не желая уступать место другим.

— Здорово, Александр Андреич! — приветствовал он меня хрипловатым басом. — Как спалось?

— А ты как думаешь? — буркнул я. — Спина болит, в ушах звенит. А ты что тут делаешь? Тебе бы в лазарет.

— Да ладно, чего я там не видел, — отмахнулся Базиль. — Доктор перевязал, сказал — лежать. А мне — не лежится. Там эта… старица… всю ночь выла, как филин. Сначала молитвы, потом — проклятия. А под утро затихла. Я уж подумал — сгинула, но нет, жива. Дышит.

— Воду давали?

— Давали. И хлеб. Не притронулась. Сидит, в стенку смотрит. Страшная баба, Александр Андреич, слово тебе даю.

Я поправил кобуру с револьвером — на всякий случай — и кивнул:

— Открывай.

Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Внутри было темно и сыро, пахло прелой соломой и застарелым потом. Одно маленькое оконце под самым потолком пропускало скудный серый свет, и в этом свете я увидел её.

Пистимея сидела на нарах в углу, привалившись спиной к бревенчатой стене. Руки её были связаны спереди, но она, казалось, не обращала на верёвки никакого внимания. Чёрная ряса измялась и порвалась в нескольких местах, седые волосы выбились из-под повойника и нечёсаными прядями падали на лицо. Глаза старицы были полузакрыты — но при звуке моих шагов открылись, и в них блеснуло всё та же злая, неугасимая искра.

— А, пришёл, — сказала она глухо. — Антихрист. Пришёл насмехаться над старухой.

— Здравствуй, матушка, — я присел на лавку напротив, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без раздражения. — Я не насмехаться. Я поговорить.

— Поговорить… — она усмехнулась, обнажая жёлтые зубы. — О чём же с тобой говорить? Ты — слуга сатаны. Ты пароходы водишь по священной реке, бесовские фотографии распространяешь, отступниц укрываешь. Ты — погибель души русской. Что может быть общего у нас?

— Как минимум то, — я выдержал паузу и посмотрел ей прямо в глаза, — что вы — убийца. Три человека погибли при взрыве молельни. Ваших. Вы их убили — своими руками.

Пистимея дёрнулась — не от испуга, скорее от возмущения.

— То была Божья воля! — выкрикнула она, и голос её задрожал. — Господь призвал их к себе! Они приняли мученическую смерть! Они — святые теперь! В раю!

— В раю? — я покачал головой. — Иван Степанов, Кузьма Косолапов, Фёдор-плотник… Их жёны теперь вдовы, их дети — сироты. И им говорить, что это — благо?

— Их жёны и дети — тоже в скиту, — отрезала старица. — Они знали, на что шли. Мы все знали. Мы — стражи веры, Антихрист. Мы не боимся смерти. Мы — воины Божьи.

— Воины… — я вздохнул. — Вы — фанатики, матушка. И очень опасные. Но давайте по существу. Я знаю, что вы действовали не одни. Динамит, детонатор, провода — это не у вас в скиту родилось. Кто вам помогал? Кто дал деньги, кто научил?

Пистимея замолчала. Её лицо, и без того серое, словно бы ещё больше посерело. Она посмотрела в стену, на грубо отесанные брёвна, и что-то прошептала — неразборчиво, почти беззвучно. Я подождал.

— Я спрашиваю вас, матушка. Кто ваш сообщник в городе?

Она подняла на меня пустой взгляд.

— Не пойму я тебя, Антихрист, — проскрипела она. — Ты думаешь, я тебе все вот так просто расскажу? А если не расскажу? Что тогда? На дыбу меня? Или на кол посадишь?

Она сухо рассмеялась.

— Пытать я вас конечно же не буду, — я чуть подался вперёд. — А вот о том, что случится с вами дальше, вам стоит подумать. Во-первых, вы — похитительница. Похищение человека, покушение на убийство, организация взрыва. Во-вторых, вы — подстрекательница к массовым беспорядкам. За такие дела в Сибири, сами знаете, вешают. Или ссылают на Сахалин. На десять, а то и на двадцать лет.

Старица не дрогнула.

— Сахалин… — она усмехнулась. — Я и в тайге жила. И на каторге не согнусь. Мне не привыкать. А ты думаешь, я одна? Думаешь, без меня всё кончится?

Я нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

Она хрипло рассмеялась — сухим, надтреснутым смехом.

— А то и имею, мил человек. У нас — и в Благовещенске есть люди. Там, где пароходы, где газеты, где университеты. Там, где вы свой «прогресс» строите. Глаза у вас есть, а зрячие — нет. Мы — как корни в земле, Антихрист. Нас не вырвать. Один корень срубишь — другой вырастет.

Я посмотрел на неё, стараясь понять — блефует она или говорит правду. Её лицо, изборождённое морщинами, не выражало ни страха, ни раскаяния. Только упрямство — непробиваемое, каменное, как старая скала.

— Назовите их, — сказал я, помедлив. — Имена. Я обещаю — вас не тронут. Вы будете жить в форте, под надзором, как ссыльная. Никаких пыток, никакой расправы. Только — правда.

— Правда? — Пистимея подняла голову и посмотрела на меня с презрением. — Правда — в вере. Правда — в соблюдении старых канонов. А в мире вашем — ложь и смрад. Я тебе не скажу ничего, Антихрист. И пытай — не пытай. Я — страж веры. Мы все — стражи. Я умру — придут другие.

Она замолчала, плотно сжав губы.

Я выдержал паузу — может быть, минуту, может быть, больше. В избе было тихо, только мышь скреблась где-то под полом, да ветер гудел в щелях.

— Хорошо, — я поднялся с лавки. — Пусть будет так. Но помните, матушка: если в Благовещенске действительно есть ваши люди — мы их найдём. Рано или поздно. И тогда они ответят. По закону, а не по вашим скитским правилам.

Я повернулся и пошёл к двери. У самого порога голос старицы настиг меня снова — тихий, шипящий, почти ласковый:

— Не найдёшь, Антихрист. Они не те, кого ты видишь. Они — как и мы. Они — везде. В конторах, в лавках, в газетах… Даже в театре, где ты с блудницей своей сидишь. Помяни моё слово — гнев Божий падёт на вас всех. И не уйдёшь ты от него, Александр Андреич. Никуда не уйдёшь.

Дверь закрылась за мной, но голос её всё звучал в ушах — глухо, навязчиво, как дальний колокольный звон.

На крыльце меня встретил Базиль. Он стоял с хмурым лицом, затягиваясь цигаркой.

— Ну что? — спросил он, выпуская дым. — Раскололась?

— Нет, — я покачал головой. — Упёрлась. Говорит — есть в Благовещенске сообщники. Названий не даёт.

— А ты веришь?

— Не знаю, — я посмотрел на низкое серое небо. — Но проверять надо. Если у них есть связи в городе — это опасно. Не для нас — для всех, кто с нами связан. Для Лизы, для Пелагеи, для доктора. Для всех.

Базиль кивнул, раздавил окурок каблуком:

— Илья Фомич в лазарете, с Пелагеей. Михаил — на пристани, счёт ведёт. Если надо — хоть сейчас поедем в Благовещенск, сами всё разузнаем.

— Нет, — я прищурился. — Ты нужен здесь. Я поеду сам. Возьму с собой Михаила. И, пожалуй, найдем в городе священника отца Николая. У него связи имеются необходимые в религиозной среде.

— А что делать со старицей?

— Держать под замком. Кормить, поить. Но никого к ней не пускать, кроме меня и доктора. Если она решит заговорить — сразу дать знать.

Я спустился с крыльца и направился к конторе. Ноги гудели, голова трещала. Нужно было поспать хоть несколько часов, но я знал — уснуть не получится. Голос старицы, её слова о «корнях в Благовещенске» засели в сознании, как заноза.

Если она не врёт — значит, враг внутри. И этот враг знает всё: о прииске, о пароходах, о фотографиях, о театре… Даже о Лизе. И если они узнали о Пелагее — значит, могут узнать и о ней.

Я остановился у двери конторы и закрыл глаза.

«Гнев Божий падёт на вас всех… Не уйдёшь ты от него, Александр Андреич…»

Ветер с реки принёс запах сырости и дыма. Где-то за верховьем стучал топором плотник, кричали китайцы Ли Вэя, перетаскивая грузы. Жизнь в форте шла своим чередом.

Но в воздухе уже висело что-то новое, тревожное, как предгрозовая тишина.

* * *

В тот же день, после обеда, я зашёл в лазарет.

Пелагея уже сидела на койке, прикрывшись одеялом, и пила чай. Доктор Решников сидел рядом, что-то записывая в журнал. Увидев меня, девушка улыбнулась.

— Александр Андреевич! Здравствуйте!

— Здравствуйте, барышня. Как вы себя чувствуете?

— Гораздо лучше, — она поставила кружку и поправила волосы. — Илья Фомич говорит, что завтра можно будет вставать. И даже немного прогуляться.

— Вот и славно, — я присел на соседнюю койку. — У нас тут, знаете, новости… В Благовещенск надо будет съездить. Может быть, вы с нами?

Пелагея оживилась:

— С вами? А зачем?

Я на минуту задумался, подбирая слова:

— Мне нужно проверить одну догадку. Старица Пистимея утверждает, что у неё есть сообщники в Благовещенске. Если это правда — они могут быть опасны. И не только для нас. Для вас — особенно.

Девушка побледнела, но не отвела взгляд.

— Вы думаете, они попытаются… снова?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но не хочу рисковать. Поэтому хочу, чтобы вы поехали со мной. Во-первых — вы в безопасности. Во-вторых — вы хорошо знаете город. И, в-третьих, — я улыбнулся, — вы сможете навестить фрау Оффенбах и сказать ей, что с вами всё в порядке.

Пелагея кивнула, и в глазах её вновь загорелась та искра, которую я так ценил в людях — живая, упрямая, не сломленная.

— Хорошо, Александр Андреевич. Я еду с вами.

Я взглянул на доктора. Тот сидел, нахмурившись, и вертел в руках карандаш.

— Вы знаете, Александр Андреевич, — сказал он медленно, — я вот что подумал… Если у Пистимеи действительно есть связи в Благовещенске, то это не просто староверы. Это, возможно, кто-то из местных. С деньгами и властью. Иначе динамита у них бы не было.

— Я тоже об этом думаю, — кивнул я. — Поэтому и поеду не один, а с людьми, которым доверяю.

— Возьмите меня с собой, — вдруг сказал доктор. — Я не силён в сыске, но зато меня знают в городских кругах. И я могу пригодиться — как свидетель.

— Нет, — мягко, но твёрдо ответил я. — Вы останетесь здесь. За старшего — вместе с Базилем. Если что-то случится — вы знаете, что делать.

Решников вздохнул, но не стал спорить.

* * *

Вечером я собрал в конторе совет. Пришли Базиль, Полозов, Иван и Кондратий. Я кратко изложил суть разговора со старицей и свои планы.

— Завтра на «Монте-Карло» я уезжаю в Благовещенск. Со мной — Михаил и Пелагея. Базиль — ты за старшего. Охрану усилить. Посты — особенно ночные. Никого не пускать за ворота без моего письменного разрешения.

— Ясно, Андреич, — отозвался начальник охраны.

— Михаил, — я повернулся к инженеру. — Пристань и пароходы — на тебе. Грузы принимать, дебет с кредитом сверять. Если Хворостов что-то запросит — сообщай в Благовещенск, мне на имя Морозова.

Кондратий покивал.

— Сделаем, Александр Андреевич. Не волнуйтесь.

— И последнее, — я обвёл всех взглядом. — О моём отъезде — ни слова пленным. Особенно — старице. Пусть думает, что я здесь. Может быть, это даст нам фору.

Все согласно закивали.

Разошлись мы за полночь. Я вышел на крыльцо и посмотрел в ночное небо — над головой уже загорались первые звёзды, и где-то далеко, за сопками, ухал филин.

Благовещенск ждал. Там, в тихих купеческих особняках и в шумных редакциях, — если старица не лгала, — уже плели свои сети люди, которые видели во врага.

Что ж, — я усмехнулся в темноту, — пусть плетут.

Я умею выпутываться.

* * *

Пароход «Монте-Карло» отчалил от дебаркадера форта Громов на рассвете. Туман клубился над водой, скрывая берега, и только мерный стук паровой машины да шум гребных колёс нарушали утреннюю тишину. Я стоял на верхней палубе, опершись о поручни, и смотрел, как тают в серой дымке очертания моей крепости — моей земли, моего дела.

Рядом, кутаясь в тёплую шаль, стояла Пелагея. Она была бледна, но держалась молодцом — глаза уже не бегали, руки не дрожали. Сказывалась привычка к странствиям, что ли, или просто молодость брала своё.

— Долго до города? — спросила Пелагея, не оборачиваясь.

— Часов семь-восемь, — ответил я. — К обеду будем. Успеем найти отца Николая, если он ещё в городе.

— А если нет?

Я пожал плечами:

— Тогда будем искать по-другому. Но он говорил, что задержится в Благовещенске на ярмарку. Так что, думаю, найдём.

Отец Николай. Священник с того самого парохода, который так вовремя оказался рядом и так много знал о староверах. Я почему-то был уверен: он может помочь. Не только как свидетель, но и как человек с собственными связями и глазами. В таких делах доверять бумагам и полиции — глупо. А доверять живому человеку, который видел странника вблизи и помнит его лицо — это уже что-то.

Благовещенск. Пристань гудела — грузчики тащили тюки, носильщики кричали, извозчики спорили с седоками. У причала стояли три парохода — «Цесаревич», «Амур» и наш знакомый «Монте-Карло», который как раз ошвартовывался. Я спустился на берег, оглядываясь по сторонам.

— Михаил, — тихо сказал я, — ты — отдельно. Пройди по городу, послушай, что говорят. Особенно в тех местах, где староверы бывают. Может быть, кто-то слышал про скитские дела, про Пистимею, про странника Сергия. Деньги на расходы у тебя есть.

Парень молча кивнул, поправил лёгкую котомку и бесшумно растворился в толпе — точно тень. Я даже не понял, в какую сторону он ушёл. Хороший у меня человек. Бесценный.

Пелагею я оставил в гостинице «Савой» — той самой, где останавливался раньше. Номер ей снял отдельно, на своё имя. Велел не выходить, никому не открывать. Она поняла — девушка была умной и уже наученной горьким опытом.

— Так как же я вам помогу? — спросила Пелагея.

— Успеешь. Сначала отца Николая надо найти, а уж потом и решим как дальше быть.

Думаю, отец Николай мог остановиться у кого-то из духовных знакомых. Если он приехал на ярмарку, то снимать комнату в гостинице для него — роскошь. Скорее всего, он у кого-то из причта.

Я двинул вверх по Губернской, к собору. Народу на улицах было много — ярмарка, всё-таки. Крестьянские подводы с возами сена и мешками картошки, купеческие пролётки, франты в сюртуках, барышни в лёгких платьях, несмотря на прохладу. В воздухе пахло пирогами, дёгтем, сладостью с медовых рядов.

Остановился у собора. Золотые купола тускло поблёскивали в сером небе, над папертью кружили голуби. Я подошёл к сторожу — пожилому мужичку в картузе.

— Простите, вы не знаете, где можно найти отца Николая? Священник из Никольского, на Амур приезжал… — я коротко описал его внешность.

Мужичок наморщил лоб:

— Отец Николай? Знаю такого. Так он у Петропавловской церкви квартует, у отца Алексея. Вы туда сходите, там и спросите. Только, поди, на ярмарке сейчас — он с утра там, у книжных рядов.

— Спасибо, отец, — я сунул ему полтинник. — С Богом.

Петропавловская церковь стояла на одной из тихих улочек, утопающей в зелени. Акуратный домик причта, невысокая ограда, цветы у крыльца. На звонок вышла дородная попадья в чепце, с кухонным полотенцем в руках.

— Отца Николая? А он книжные ряды пошёл, ещё с утра. Сказал, что у книготорговца Смирнова будет. Спросите там.

И она показала дорогу.

Книжные ряды оказались в конце Торговой улицы — длинные дощатые прилавки, заваленные томами в переплётах и брошюрами в бумажных обложках. Народу было много, но отца Николая я заметил сразу: он стоял у прилавка с каким-то толстенным фолиантом в руках и внимательно читал оглавление.

— Отец Николай! — я подошёл и тронул его за локоть.

Священник обернулся — удивлённо, но, узнав меня, расплылся в улыбке.

— Александр Андреевич! Какими судьбами? — он отложил книгу и сердечно пожал мою руку. — А я вот, знаете, решил Куприяна Смирнова навестить — у него, говорят, новые «Жития» привезли, репринтом…

— Отец Николай, нам нужно поговорить, — я перешёл на шёпот. — Дело серьёзное. Очень серьёзное. Помните того странника, которого мы видели на пароходе? Сергия?

Священник сразу посерьёзнел. Внимательные серые глаза его сузились.

— Помню, конечно. А что случилось?

— Он — диверсант. Взорвал нашу пристань. И мы думаем — не один. Сейчас я вам всё расскажу, но не здесь.

Отец Николай кивнул, быстро попрощался с книготорговцем, и мы отправились в тихую чайную на углу Успенской. Чайная оказалась малолюдной, в углу играл граммофон, и мы уселись в отдельной кабинке за занавеской.

Я рассказал всё: о взрывах, о ските, о старице Пистимее, о допросе и о том, что она говорила про «сообщников в Благовещенске».

Отец Николай слушал, нахмурив брови, и медленно помешивал чай в стакане.

— Значит, говорите, динамит… детонатор… — пробормотал он. — И при этом утверждает, что у неё есть связи в городе. Да, это и в самом деле не просто сектантство. Что-то большее.

— Я тоже так думаю, — я подвинул к нему тарелку с сушками. — У вас есть мысли, кто это мог быть? Хоть что-то.

— Так сразу сложно сказать… — отец Николай нахмурился. — Вроде и нет никого на примете… Хотя, постойте. Сегодня вот как раз видел человека одного, сразу вспомнил, что про него говорили, что он дело имеет со староверами. Торгует с ними товаром каким-то. Уж какой товар не известно, но вроде только с ним староверы и наладили связь. А они ведь сами знаете какие недоверчивые. А с этим человеком связь наладили. Значит нашел к ним нужное слово. Может, он вам поможет?

— А как его зовут?

Отец Николай вновь нахмурился.

— Как же… помнил… А-а! Вспомнил! Николай Семенович его зовут, из купцов вроде бы он. А фамилия его — Огнев…