Тайга насторожено затихла. Даже птицы умолкли, словно почуяв недоброе. Нехороший знак.

Мы двинулись цепочкой, стараясь ступать бесшумно, — Иван впереди, за ним я, следом Базиль с парнями, Кондратий замыкал. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на моховые кочки, делая лес похожим на декорации к какой-то мрачной опере.

— Здесь, — шепнул эвенк, останавливаясь и указывая рукой в просвет меж кедров. — Скит. За тем бугром.

Я поднял руку — отряд замер. Пригибаясь, мы пробрались к краю пологого холма, поросшего стлаником, и раздвинули колючие ветки.

Внизу, в небольшой лощине, действительно стоял скит. Несколько бревенчатых изб, низкая молельня с луковкой креста, амбары, огороженные жердями. Посреди поляны, прямо перед молельней, виднелись два кострища. В одном горел костер — дымный, чадящий, с красноватым отливом. У одного из них суетились люди в тёмных одеждах, у другого, чуть поодаль, чернел вкопанный столб.

И к этому столбу как раз привязывали Пелагею.

— Чтоб тебя… — не выдержал я. Хоть и знал, что может все так обернуться, но, признаться, не ожидал, что на самом деле дойдет до такого. Сжечь человека?.. Изуверы…

Остальные в отряд тоже напряглись, особенно Базиль. Я положил руку ему на плечо:

— Погоди. Рано.

— Да вижу, — процедил он сквозь зубы. — Господи, да что ж они творят-то…

Девушку схватили за руки — двое коренастых мужиков с окладистыми бородами, в грубых рубахах и суконных портах. Пелагея не кричала, не рвалась — словно окаменела. Только лицо было бледным, как берёзовая кора, да глаза горели, но не испугом, а ненавистью.

— Терпи, милая, — прошептал я едва слышно. — Терпи. Сейчас придем на помощь.

К столбу подошла старица.

Я видел её впервые, но понял сразу — та самая Пистимея, о которой с таким ужасом рассказывал Кондратий. Высокая, носатая, чем-то похожая на сороку, в чёрной рясе с тяжёлым нательным крестом поверх. Лицо — серое, в глубоких морщинах, глаза — два злых уголька. Седая прядь выбилась из-под повойника.

— Отступница! — голос у Пистимеи оказался неожиданно звонким, даже молодым. — Пред ликом Господним предстань! Признай вину свою, пока не поздно!

— Здравствуй, матушка Пистимея, — Пелагея подняла голову, и в голосе её, кажется, проскользнула даже насмешка. — Пришла-таки за мной? А я думала, вы уж забыли про меня. Дела-то в скиту, поди, много.

— Молчать! — рявкнул кто-то из мужиков, и девушка вздрогнула, но всё же удержалась — не отвела взгляда.

— Покайся! — старица шагнула ближе. — Молви — согрешила, душу загубила, веру попрала! Отрекись от мира сего, от смрадного духа его, от бесовских фотографий, от гордыни своей!

— Не отрекусь, — тихо, но твёрдо ответила Пелагея. — Не в вашей вере дело, матушка. В вашей гордыне. Вы людей — как скот. Ни мысли, ни воли. А я человеком хочу быть. А не рабом.

Старица зашипела — и вправду, как змея.

— Так прими же кару! Божий гнев падёт на тебя нынешним вечером! Как небо громом — так и ты! Никто не спасёт, ни единая живая душа! Сие — не людская, сие — небесная расправа!

Она подняла руки к небу, и я невольно проследил за её взглядом. Небо и впрямь хмурилось — редкие серые облака сбивались в тяжёлые тучи, и где-то далеко, за сопками, уже покатился первый, едва слышный гром.

Я переглянулся с Кондратием.

— Что за Божий гнев такой?

Тот пожал плечами.

— Молния, наверное.

— Молния… — задумался я. Как же эта бабка молнию организует? Уж точно не молитвами. Тут хитрость какая-то должна быть.

— Динамит!

Базиль прищурился.

— А что, возможно, — шепнул он. — Они что-то раскладывают вокруг столба… Это не хворост. Похоже на мешки с землёй или с песком. А вон там, под навесом, видишь — ящик?

Я глянул туда, куда он указывал. У одной из изб стоял низкий дощатый ящик, прикрытый рогожей. Рядом суетились двое — один с длинной палкой в руках, другой что-то прилаживал к проволоке.

— Дьяволы, — выдохнул Базиль. — Как же они… Да с чего у них такое?

— У староверов в тайге — связи с контрабандистами, — ответил я, не сводя глаз с поляны. — Динамит достать не проблема. А гром сегодня как раз кстати. Старуха эта два дела сразу сделает — и вольнодумицу убьет и чудо явит, чтобы веру в себя среди сектантов укрепить.

Внизу тем временем началась суета.

Старица Пистимея воздела руки к небу, затянула какую-то тягучую молитву — слова разобрать было трудно. Собравшиеся вокруг староверы — их было человек тридцать, не меньше — забормотали в ответ, раскачиваясь, закатывая глаза. Детей среди них почти не было, только взрослые — суровые, сосредоточенные лица.

Один из мужиков, тот, что суетился у ящика, подошёл к старице и что-то коротко доложил.

— Готово, — перевел я. — Начинают.

— Александр Андреич, — тронул меня за плечо Хватов. — Сейчас или никогда.

Я кивнул. Времени на раздумья не оставалось. Если они запустят механизм — нам не успеть. Одна искра, один разряд — и от девушки останется только память.

— За мной! — скомандовал я. — Винтовки на изготовку! По возможности не стрелять, это хоть и сектанты, но люди, которым мозги промыли. Но если кто полезет или угроза жизни будет — работаем на поражение. Базиль — со мной. Кондратий, Иван — обходите справа, от молельни. Илья Фомич — оставайся здесь, прикрывай. В случае чего — дай выстрел в воздух.

Мы двинули.

Склон был крут, но не слишком — ладно, хоть не обрыв. Шли быстро, с маху, уже не таясь, — скрипели ветки, хрустел валежник. Староверы на поляне услышали, обернулись — замелькали испуганные, злые лица.

— Кто? — раздался крик.

— Чужаки!

— Оборотни!

Я выскочил на поляну первым, левой рукой отводя ветку, правой сжимая револьвер.

— Всем стоять! — рявкнул я так громко, как только мог. — Без глупостей! У меня оружие!

На мгновение наступила тишина. Даже Пистимея, развернувшись, застыла, и её черные глаза в упор уставились на меня.

— Антихрист! — выкрикнула она вдруг. — Изыди! Изыди, слуга сатаны!

— Я — не Антихрист, матушка, — я шагнул вперёд, вскинув револьвер. — И нечего мне тут… А вот вы — уголовники! Похищение, покушение на убийство, незаконное хранение взрывчатых веществ! Разойдитесь по избам, я приказываю!

— Не властен ты тут! — крикнул кто-то из мужиков. — Это земля Божья!

— Земля здесь — императорская! — рявкнул Базиль, его парни, выскочив следом, уже взяли староверов на прицел.

Староверы попятились. Лица у них были растерянные — иные из-под насупленных бровей косились на ящик с детонатором, иные смотрели на нас с такой лютой ненавистью, что мне стало не по себе.

Пелагея, привязанная к столбу, вдруг подняла голову и слабо улыбнулась. Я перехватил её взгляд и кивнул: «Всё будет хорошо».

И в этот миг кто-то из староверов — молодой парень с горящим, бешеным взглядом — сорвался с места и рванул к ящику с детонатором.

— Стой! — крикнул я.

Но было поздно. Парень вцепился в рукоять, дёрнул, и…

Земля качнулась под ногами. Грохнуло. Взметнулся столб чёрного дыма, смешанного с искрами, песком и камнями. Меня отбросило в сторону, я упал, ударившись спиной о ствол кедра, и на миг потерял сознание.

— Александр Андреевич! — меня кто-то тряс.

— Что… я…

— Александр Андреевич! Вставайте!

— Базиль?

Я с трудом поднялся. В ушах звон, голова раскалывается. Огляделся.

Поляна изменилась. Взрывной волной снесло половину изб, разметало кострище, вырвало с корнем несколько деревьев. Ящика с детонатором не было, не было и молодого старовера — его просто смело. Остальные лежали ничком, кто-то шевелился, кто-то тихо стонал.

Столб с Пелагеей устоял. Девушка висела на верёвках, потеряв сознание, но — живая. Целая. Слава Богу.

Взрыв ещё не улёгся в ушах, а я уже видел, как староверы приходят в себя. Секундная растерянность сменилась яростью. Они не были профессиональными бойцами — лесорубы, охотники, пастухи, — но их было много, и они были злы. И самое страшное — они верили, что творят святое дело.

— Окружить! — заорал кто-то из бородачей, и десяток мужиков, вскинув самодельные рогатины и охотничьи ружья, двинулись на нас.

— Базиль! В цепь! — скомандовал я, поднимая револьвер.

Начальник охраны перекрыл гортанный крик выстрелом в воздух:

— Стоять, кому сказано! Будем стрелять на поражение!

Не помогло. Сектанты словно обезумели.

Первый выстрел прогремел слева от меня — один из староверов выпалил из допотопного кремнёвого ружья, дробь чиркнула по кедру, осыпав меня корой. Я ответил — выстрелил вверх, но один из парней Хватова не сдержался: берданка рявкнула коротко и сухо, и крайний из наступавших мужиков схватился за плечо, оседая на землю с хрипом.

— Не убивать! — крикнул я, перекрывая грохот. — Только обезвредить!

Но в такой свалке приказы выполняются плохо. Ружья грохнули с обеих сторон — староверы палили из своих шомполов, и дробь, хоть и неточная, визжала вокруг, сбивая сучья. Мои парни держали строй, но отступали — нас было слишком мало для открытого боя. Да и преимущество у хозяев было одно бесспорное — умирать они не боялись.

Я увидел, как Базиль сбил с ног одного из нападающих одним ударом — кулаком в челюсть. Мужик рухнул как подкошенный. Другой старовер, с топором, замахнулся на здоровяка, но налетел на Ивана: эвенк, неслышно выскользнув из-за дерева, подсек его палкой под колени, и топор ушёл в землю.

— К столбу! — крикнул Базиль. — Прикрывайте!

Я рванул к Пелагее. Девушка висела на верёвках, полуживая от страха. Я начал перерезать путы — верёвка была толстая, пропитанная смолой, нож скользил.

— Сзади! — крикнула она.

Я обернулся — на меня бежал высокий старовер с огромным, как у мясника, ножом. Увернуться было некуда. Я вскинул револьвер, но выстрелить не успел — в грудь мужику врезалась пуля, и он рухнул в двух шагах, залив траву кровью.

Я глянул в сторону выстрела. Кондратий стоял на одном колене, в руках его дымилась винтовка. Горбун усмехнулся, перезаряжая:

— Почин, Александр Андреич!

Я кивнул и рванул последнюю верёвку. Пелагея упала в мои руки — лёгкая, как перышко, вся дрожащая.

— Живы! — выдохнула она. — Вы живы…

— И вы тоже, барышня, — я перехватил её поудобнее, прижимая к себе. — Теперь — быстро уходим!

В этот момент поляна содрогнулась от нового грохота. Я обернулся — двое староверов, охваченные паникой, барахтались у ящика с динамитом. Они не знали, что делают. Один дергал провода, второй пытался вытащить шашки. Им кричали — «Оставь! Не трожь!», но было поздно.

Раздался звук — не взрыв даже, а хлопок, будто лопнул огромный воздушный шар. А следом — огонь, песок, глина, куски досок и брёвен взметнулись в небо. Молельня, стоящая в двадцати шагах от ящика, сложилась как карточный домик — сначала осела крыша, потом рухнули стены. Грохот был такой, что заложило уши.

Меня накрыло горячей волной, сбило с ног. Пелагея вылетела из моих рук, я кубарем покатился по траве, ударяясь о корни, о камни. В голове зазвенело. В ушах — ватный гул. Я лежал на спине, глядя, как в небе кружатся обгоревшие щепки, и не мог пошевелиться.

Чья-то сильная рука схватила меня за ворот и рванула в сторону.

— Господин! Живы?

Я закашлялся, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом. Передо мной стоял Кондратий — весь в саже, брови опалены, дымятся, но глаза живые.

— Я… я в порядке, — выдавил я. — Пелагея…

— Там Илья Фомич уже, — кивнул он. — Подхватил. Лежит, дышит.

Я перевел взгляд на поляну. Картина была страшная. Скита больше не существовало — только груда обугленных брёвен. Кострища разметало, земля почернела. Несколько изб завалились, другие стояли кособоко, без окон, без дверей. В воздухе стоял смрад — гарь, жжёное дерево, порох и что-то ещё, сладковато-едкое, словно горелое мясо.

Староверы, кто был жив, лежали ничком, прикрывая головы руками. Кто-то стонал, кто-то молился. Двое или трое — те, что стояли ближе всего к молельне — не шевелились.

— Господи, — выдохнул я.

Базиль подбежал, тяжело дыша, с окровавленной повязкой на голове:

— Наши все целы. У двоих контузия. У Рино — рука, но пустяк. Все живы.

— Отлично. А староверы?

— Есть убитые. Трое, кажется. Раненых — много. Но большинство — просто в шоке. Оглушило их.

Я поднялся, пошатываясь, и огляделся. Кондратий и Иван уже собирали оружие, связывали тех, кто ещё мог сопротивляться. Нефедов стоял над поверженным мужиком с топором — тот хрипел, но был жив.

— А где Пистимея? — вдруг спросил я.

Все замерли. Старица исчезла.

— Искать! — скомандовал я.

Но искать долго не пришлось.

Кондратий подошёл к нам, таща за собой сухую чёрную фигуру — он держал старицу за капюшон рясы, как нашкодившего котёнка. Пистимея пыталась вырваться, шипела, плевалась, но горбун держал её крепко.

— Ах ты, гадина! — рычал он, встряхивая её, как тряпичную куклу. — Бежать вздумала? Через огород, к ручью! Как крыса! — он повернулся ко мне. — Я ж знал, Александр Андреич! За версту чую таких! Они всегда бегут, когда их дело рушится! Прямо как в каторге — начальство первым сбегает, а мужики — отвечай!

Старица зыркнула на меня воспалёнными глазами:

— Отпусти! Окаянный! Не смей касаться!

— Замолчи, матушка, — я подошёл к ней. — Вы только что чуть не убили полсотни человек. И своих, и чужих. Молельню взорвали. Иконопись порушили. Так вы ещё и сбежать пытались?

Пистимея дёрнулась, но Кондратий придержал её покрепче.

— То была Божья воля! — выкрикнула она. — Молельня сгорела — во искупление! Значит, Господь принял жертву! А отступница жива — значит, ей ещё страдать!

— Довольно, — я махнул рукой. — Свяжите её покрепче. И отдельно от остальных. Пусть подумает над своей «Божьей волей» в одиночестве.

Пока Кондратий вязал старицу, я прошёл к молельне. От неё осталась только груда головешек, потрескивающих и дымящихся. На обгорелых брёвнах ещё можно было различить остатки росписи — тёмное лицо Богоматери, чей-то лик, обугленные пальцы, сложенные в крестное знамение. У меня сжалось сердце. Такую красоту было жаль до глубины души.

Потом вместе с Базилем подошли к остаткам ящиков из-под динамита.

— Самодельный детонатор, — кивнул Базиль на груду уцелевших досок. — Провода, катушка, сухая батарея. Но конструкция — дрянь. Взрывчатки было заложено с запасом, а в молельню они, видно, ещё и порох занесли. На всякий случай. Вот он и сдетонировал.

— Случайно?

— Скорее всего. Кто-то из староверов, когда схватка началась, запаниковал. Дёрнул что-то, что дёргать не надо было. И всё.

Я покачал головой:

— Дураки. Своими руками всё разрушили.

— Веры много, ума мало, — вздохнул инженер. — Таких, как они, в России не перевелось. И ещё долго не переведётся.

К нам подошёл Иван Фомич, бережно поддерживая Пелагею. Девушка была бледна, шаталась, но держалась молодцом.

— Александр Андреевич, — она попыталась присесть в книксене, но я удержал её за локоть.

— Не надо, барышня. Вы — героиня. Пережили такое — дай Бог каждому.

— Я… я про молельню… — она всхлипнула. — Моя бабка там молилась. Я там ребёнком…

Я обнял её за плечи, чувствуя, как она дрожит.

— Всё, Пелагея. Всё позади. Мы вас домой заберём. В форт. Там — порядок, там — цивилизация. Вы у нас фотографом будете, этнографией займётесь. И никто вас больше не тронет. Слышите?

Она кивнула, уткнувшись лицом в моё плечо. Я погладил её по голове — как ребёнка.

Базиль тем временем построил отряд. Пятеро наших конвоировали связанных староверов — человек двадцать, наскоро перевязанных и пересчитанных. Убитых — четверо — положили на носилки из жердей. Раненых — с десяток — тоже.

— Готовы, Александр Андреич, — доложил он. — К утру будем в форте.

Я оглянулся на скит в последний раз. Из развалин молельни ещё тянулся дымок, жалобно мычала напуганная корова где-то за амбаром. Чёрные головешки, обгоревшая земля, растерзанный бревенчатый крест, воткнутый в землю — он устоял, хотя всё вокруг рухнуло.

— Идём, — сказал я.

И пошли в тайгу.

* * *

Где-то через час начался дождь. Не сильный, но нудный — заливал лица, стекал за воротники, размачивал сапоги. Холодно, сыро, темно. Но мы шли.

— Я выжил, — выдохнул вдруг Кондратий, шагавший рядом. — А ведь думал — конец. Когда тот ящик бабахнул — думал, всё. Капут.

— Мы все думали, — отозвался Базиль хрипло. — Но — живы.

— Вы — молодцы, — сказал я, повышая голос, чтобы слышали все. — Все. Вы справились. И этих… прости Господи… мы остановили. А это — главное.

Где-то слева, негромко, затянул молитву один из пленников. Ему ответил другой, затем третий — тихо, нараспев, с тягучим, почти плачевным придыханием. Я хотел было прикрикнуть, чтобы замолкли, но Базиль остановил меня:

— Пусть, Андреич. Они жить хотят. Так им легче.

Я махнул рукой и ускорил шаг.

К рассвету дождь кончился. В небе прорезалась мутная полоса, и вдруг — солнце. Серое, бледное, но тёплое. Мы вышли на широкую тропу, где уже можно было идти в ногу, и я увидел впереди дымы над фортом Громовым.

— Домой, — сказал я.

Пелагея, которую несли на носилках, приподняла голову и слабо улыбнулась.

— Домой, — повторила она. — Спасибо, Александр Андреевич. Спасибо всем.

И мы вошли в ворота.

В тот же день, ближе к вечеру, мы разобрали пленных. Староверов, не участвовавших в активном сопротивлении, отпустили — с наказом больше не чинить беззакония. Тех, кто был с оружием, и саму Пистимею — заперли в пустующей избе, дожидаться приезда властей из Благовещенска. Я написал письмо судебному следователю Пантелееву, приложил показания и список.

Старица не проронила ни слова, когда её уводили. Только посмотрела на меня долгим, пустым взглядом и перекрестилась двумя перстами.

Я отвернулся и пошёл в контору.

Пелагея уже спала в лазарете — доктор дал ей успокоительное. Решников сидел рядом и читал книгу. Я заглянул на минуту, убедился, что всё в порядке, и закрыл дверь.

В конторе меня ждали Базиль, Полозов и Кондратий. Чай давно остыл, но я всё равно плеснул в кружку — для разговора.

— Что дальше, Александр Андреич? — спросил Хватов.

— Надо разобраться, кто продал староверам динамит. Сами они вряд ли бы его где достали. Значит кто-то дал. Кто научил их обращаться с детонатором? Это не просто так, не сами они придумали.

— Огнев? — предположил Полозов.

— Возможно, — я кивнул. — Возможно. Сдается мне, все только начинается.