Голова болела, словно после большого перепоя… или — после хорошего удара дубиной! Прямо раскалывалась. Любое движение причиняло боль, отдаваясь в мозгу электрическим током.
Я лежал на соломе в каком-то полутемном помещении с невысоким потолком и узкими дощатыми полками. Свет поступал сквозь небольшое оконце — едва кошке пролезть. Вдоль стен виднелись бочонки и какие-то мешки. В центре помещения со всей несуразностью громоздилась крутая лестница, ведущая к люку в потолке. На чердак, что ли?
Пахло кислой капустой и плесенью, воздух казался затхлым… А наверху, на чердаке, кажется, кто-то ходил! Половницы скрипели…
Черт побери! Так это ж — подвал!
Ну да, обычный подвал с припасами, какой имеется в любой деревенской избе.
Где-то рядом вдруг послышался стон. Кто-то заворчал, заворочался… заругался!
— … ититна мать! Александр Андреич, нас что, в казематы бросили?
Господи — Базиль!
— Не в казематы — в подвал!
— Попили чайку, — усевшись на соломе, Хватов скорбно почмокал губами. — Да уж! Вот же проклятый гад! Я про хунхуза… Опоил, собака! То-то мне показалось, чаек-то багульником отдает! Значит, не показалось…
Тут и я вспомнил. Как сели за стол, как главарь шайки хунхузов Нгуен Вонг угостил табачком, чайком… расспрашивал про болота, про Листвяную падь, про скалу с петроглифами… Что и как мы отвечали, я, честно говоря, не помнил.
— Базиль! Мы про золото, часом, не рассказали?
— Не помню. Может, и рассказали. Этот же гад такое зелье подлил!
— И мы, как полные идиоты, попались! Прямо, как дети, Господи…
Поморщившись, Хватов неожиданно хмыкнул:
— Ниче, выберемся! Вам-то, Александр Андреич, простительно… А я-то — дурак! Уж, думал, хунхузов, как облупленных знаю. Все их привычки, нрав… Вообще-то, они — народ простой. Набегут, убьют, скот угонят. Больше всего на хутора нападать любят.
— Оно понятно, там людей мало, — невесело усмехнулся я.
— Вот-вот! Навалятся всей толпой… — скривившись, Базиль покивал и схватился за голову. — У-у-у! Так вот, нападут… потом в тайге скроются, а там уж, сами знаете, толком никакой власти нет. Ни нашей, ни китайской. Лет пять назад случай был — на хутор некого Гека напали. Гек — это фамилия такая, он из Финляндии родом. Так вот, Гек этот в отъезде был, а как вернулся… Бабу его повесили, работников убили, а сынишку с собой увели в шайку! Так никого и не нашли… Или вот, на хутор немца Купера напали, убили всех сыновей… Страшные маски наденут, никого не щадят, сволочи! До всех столиц тут далеко, что до Петербурга, что до Пекина… Да и китайцам не до того сейчас — с французами за Тонкин воюют. Отберут у них галлы Тонкин, помяните мое слово!
— Не сомневаюсь!
Вдруг подумалось, что я как-то очень мало знаю об истории Китая. Хотя, казалось бы — соседи, но… Со школьных времен только Великая стена в памяти осталась, Конфуций, тайпины… и восстание желтых повязок. Все!
— Как думаете, шеф, они нас тут оставят? Или все же убьют?
— Хотели б убить — еще вчера б убили бы, — я пожал плечами. — Думаю, тут нас и бросят. А деревню — сожгут.
— Ага, ага… вместе с нами! Ох, Александр Андреич, по всем статьям — выбираться надо!
— Да не худо бы…
— Еще интересно, где тунгус наш шляется? Поди, давно уже лыжи навострил… Александр Андреич… — Базиль зачем-то понизил голос, хотя, кто тут нас мог послушать, кроме кошек да мышей?
— Я вот за ним присматривал, за тунгусом, — шепотом признался Хватов. — Ну, не глянулся он мне! Весь себе на уме, вертлявый… Такой продаст за милую душу! Как банду свою продал.
— Не банду продал, а встал на честный путь! — нравоучительно перебил я.
Базиль махнул рукой:
— Ну-у, как угодно сказать можно! А с выводом вашим, я, шеф, согласен. Деревню, как пить дать, сожгут… И мы вместе с нею сгорим! А насчет тунгуса… Он что-то в котомке прятал! Что-то тяжелое, твеодое… Вот думаю, не брусочек ли золотой умыкнул? А что, вполне мог! Запросто… Ладно… посмотрим, что тут за оконце? Господи, башка-то трещит!
Пошатываясь, Хватов поднялся на ноги и подошел к окошку…
— Не-е… не пролезть — узко… На реку выходит… А то, напротив — во двор. И там такое же узкое. Сейчас по лесенке поднимуся…
— Постой! — дернулся я. — Примерно прикинем, который час уже?
— Так утро! — Базиль припал к оконцу. — Судя по длинным теням — раннее… Мясом жареным пахнет! Верно, хунхузы поросенка жарят…
Наверху вдруг послышались грубые голоса. Мы затихли…
— Ага! — прислушался Хватов. — Кто с докладом явился… Говорят по-китайски… а вот — по-маньчжурски… Вроде, в лес их отправляют, кого-то искать… Верно, деревенских!
— Ты что же, Василий, китайский с маньчжурским знаешь? — удивился я.
Базиль хмыкнул:
— Если бы! Так, некоторые слова могу понять… А фразыуже нет… О! Смотри-ка, по-французски заговорили… Кузены — промеж собой! Видать, сотоварищей опасаются… А про нас и забыли!
— Так бывает… — невольно улыбнулся я. — Особенно, когда в палатке… Не видно человека, так, вроде его и нет. А стенки-то тонкие… Базиль! Ты по-французски как? Понимаешь?
— Обижаете, шеф! Я все же человек куртуазный!
— Тогда — слушай! Тсс…
Минут пять, а то и побольше, мы напряженно прислушивались к происходившему в горнице разговору…
— Говоря про тележный след… Видели у распадка, — шепотом переводил Хватов. — Ого! Золото упоминают. L’or! L’or des Mandchous! Маньчжурское золото, шеф! Говорят о русских… Я так понимаю — об Огневе! Опасаются, что он может забрать золото из тайника!
— Та-ак…
— Младший смеется… — Базиль улыбнулся и сам. — Не верит в золото. Нет, говорит, у разрисованной скалы никакого тайника. Иначе б давно бы кто-нибудь да нашел. Отговаривает старшего идти… А тот упирается! Мол, мы за золотом сюда и пришли, а не просто так… Оно точно есть! Он уверен. Нужен только хороший проводник.
— Тьфу! — я поежился. — Вот оно, значит, как. И эти за золотом явились! А не много ль желающих?
— Ах, Александр Андреич! Боюсь, как бы они до нашего обоза не добрались. Тележный-то след хорошо виден…
— Тсс! Похоже, уходят…
Мы навострили уши… Послышался звук захлопнувшейся двери. Скрип ступенек… Точно — ушли!
Я быстро поднялся по лестнице и принялся расшатывать крышку лаза. Подавалась плохо.
— Там, сверху… засовец, по-моему… Эх, хоть какой гвоздь бы! Базиль, глянь тут…
— Ага…
— Тсс! Вернулись!
В горницу снова кто-то вошел. Как мне почему-то показалось — крадучись! Что-то прошептал… И со скрипом отодвинув засовец, приподнял крышку!
— Сейчас его за ноги — и бежим! — прошептал я. — Будь наготове!
— Сделаем, шеф!
— Хозяин? — прозвучал сверху знакомый голос. — Вы здесь?
— Гарпанча! Ты как тут?
— Вылезайте! Скорей, скорей!
Уходить можно было только к деревенским, в распадок. И — как можно быстрее.
— Хунхуз здешние места знает, — проскочив через двор, обернулся Гарпанча. — А нас трое всего. У местных же — ружья! И — люди, много. Женщины тоже стрелять умеют, ага.
К большому моему удивлению, двор оказался пуст. Как, похоже, и вся деревня.
— Вся шайка ушла к Листвяной пади, — внимательно осматривая улицу, тунгус поправил шляпу. — Кого-то заметили там. Здесь, в деревне, три человека осталось. Присматривать.
— Ха! — выбираясь за ворота, усмехнулся Базиль. — Что же это за нами-то никто не присматривает?
Гарпанча хитро прищурился:
— Почему ж нет? Договориться пришлось, однако. Не за просто так, хо! Ладно, пора уходить, да…
И в самом деле, рассусоливать было некогда — бандиты могли вернуться в любой момент. Или оставленная охрана, заметив нас, подняла бы стрельбу. Впрочем, с охраной Гарпанча договорился… Вот же хитрый тунгус! Но, молодец, нас не бросил. Так и куда же ему без нас? Все правильно, о будущем думает. Сделал ставку — и упорно ее держит. А ведь мог бы и…
— За мельницей кусточки шевелятся! — едва мы выбрались на околицу, предупредил эвенк. — Кто-то прячется, да.
— Так — ребята… Термидора ж предупреждала.
Я улыбнулся и помахал рукою кустам:
— Эй, парни! Передайте своим — хунхузы из деревни ушли. Лишь троих оставили!
— Да мы видели, — донесся из зарослей звонкий мальчишеский голос. — А вы погодьте пока. Митька уже побежал…
— Митька у них побежал — о, как! — рассмеялся Хватов. — Тоже еще — конспираторы. Ну, подождем… Только лучше к реке спустится — глаза не мозолить.
Мы расположились на бережку, в ольховнике. Тусклое солнце пряталось в облаках, но дождь, вроде бы, не собирался.
— И хорошо — не жарко.
Базиль положил шляпу в траву и вытащил портсигар. Однако, закурить не успел — выйдя из зарослей, к нам спустился плечистый мужик с рыжеватой кудлатою бородою, как видно, и деревенских. В руках мужик держал увесистую «сибирку»… Переглянувшись, Гарпанча тоже потянулись к оружию. А у нас-то все отобрали! Сволочи.
— Гляжу — знакомые! — крестьянин вдруг улыбнулся и закинул ружьишко за спину. — Правду мальцы сказали. Я — Васильев, Пахом… Инда, идемте — Аграфена Ивановна с вами поговорить желает.
— Желает — поговорим, — согласно кивнул я.
Пройдя с полверсты по пыльной дороге, мы резко свернули в тайгу, и вскоре оказались уже в самых зарослях. Кругом рвали небо величественные лиственницы и кедры, густые заросли боярышника, жимолости и лещины застилали путь, и один Бог ведает, как Пахом находил здесь дорогу? Шагал он уверенно, быстро — насколько здесь вообще можно было быстро идти.
Где-то минут через сорок впереди показался просвет и мы вышли на просторную поляну, весьма обустроенную. Скошенная — от комаров и мошки — трава, добротные шалаши, даже грубо сколоченный стол под кроной старой разлапистой ели. Вместе лавок — поваленные древесные стволы.
Сидевшая за столом старостиха обернулась к нам:
— Здравы будьте! Садитесь, рассказывайте. Что там, в деревне? Пахом! Чайку нам спроворь.
— Сделаю, матушка…
Все, что знали, мы рассказали. Внимательно выслушав, Аграфена Ивановна задумалась, перебирая бусы.
— Значит, говорите, трое всего осталось?
— В крайней фанзе… Тьфу — в избе, — подтвердил Гарпанча. — Народ трусоватый, стрелять не будут. Сдадутся иль убегут.
— Да, но те могут вернуться…
— Не думаю, чтоб скоро. И вообще… — эвенк вдруг улыбнулся, показав крепкие желтоватые зубы. — Я слыхал, в Листвяной пади оружные люди объявились. Многие — на лошадях. Не наши. Лючи — русские.
— Так это верно, Николай Семенович возвращается! — красивое лицо старостихи озарилось радостной улыбкой. — Господи, слава те! Услышал наши молитвы… Да и что говорить — уж пора бы господину Огневу прийти!
— Да, но там теперь и хунхузы! — осторожно напомнил я.
— Ничего! У Николая Семеныча — сила! Отменные все стрелки… Пахом! Собирай народ! В деревню идем. Возвращаемся. А то ведь эти нехристи-то — пожгут!
Ну, да, могли и поджечь. Кто его знает, какие инструкции даны тем троим? Нгуен Вонг — тип еще тот и способен на многое.
— А вы, стало быть, разделились? — допивая чай, вдруг спросила староста.
— Ну да, — я быстро кивнул. — Наши южнее ушли.
— А-а… Значит, это не ваши по лесу на телеге ползают… — Аграфена махнула рукой и поднялась на ноги — командовать сборами.
— Что-что? — подскочил на лавке и я.
— Ну, тележные следы мужички наши у Сыпь-озера видали, — пояснила старостиха. — Там и какого-то горбуна встретили…
Горбун! Черт побери — Кондратий! И телега… Значит, это что же — обоз? Наши?
— Он их про кузнеца спрашивал. Мол, есть ли поблизости где? Ось у них, похоже, сломалась… или шкворень.
Скорее, шкворень…
— Аграфена Ивановна! А как к этому озеру пройти?
— Сами не пройдете, не думайте! Там болота, мари кругом… Пождите чуток. Гляну, что в деревне — проводника вам пришлю.
— Вот за это спасибо, Аграфена Ивановна! — со всей искренностью поблагодарил я.
Возвращение нововоронежцев в родную деревню походило на хорошую венную операцию. Первыми ушли мужики во главе со старостой. За ним, чуть выждав — крепкие молодухи и подростки. Старушки и еще несколько женщин остались с маленьким детьми на поляне. Ждали. Как и мы.
Крестьянки сварили на костре щавелевую похлебку с мукою. Угостили и нас — весьма кстати! Две старушенции пристроились за столом рядом и с любопытством выспрашивали про город, про форт, про театры и пароходы…
— Газовые фонари⁈ Господи, неужто, горят?
— Ничо! — смеялся Базиль. — Скоро вообще электрическое освещение будет! Как в Америке заживем.
— В Америке? Господи, Господи, спаси и сохрани!
Через пару часов явился посланец. Вернее — посланница. Все та же Термидора! Красивое румяное лицо, сияющие очи… мужская одежка. И радостная улыбка до ушей!
— Николай Семеныч Огнев возвернулся! Хунхузов прогнал! С ним — и мужики наши — Семен, Селифан, да все…
Огнев вернулся! Не очень-то приятная новость. Следовало действовать как можно быстрей.
— Термидора, милая… Нам староста проводника обещала.
— Так я проводник и есть! Зря, что ль порты нацепила?
Термидора, как и любая местная женщина, прекрасно знала окружающую родную деревню тайгу. Шла спокойно, уверенно, по одной ей ведомым приметам, по солнышку. Я, к примеру, даже намека на тропинку не наблюдал! Хотя, болота мы обходили, шагали посуху.
— Скоро на лесную дорожку выйдем, — остановившись передохнуть, пояснила женщина. — Там, неподалеку, и озеро. Хариус там вкусный, форель… Ох, напечем, бывало, рыбников! Да с лучком!
— А что там, в деревне? — я искоса взглянул на Термидору, так, что та зарделась и одарила меня ответным довольно-таки томными и даже несколько фривольным взглядом. Вообще, женщина она была симпатичная, фигуристая, как говорится — все при всем. Впрочем, сейчас не до флирта…
— Праздник будет! Ну, и похороны, да… — женщина на миг помрачнела, но тут же лицо ее вновь озарилось самой радостною улыбкой. — Наши хунхузов в Листвяной пади разбили! Вся шайка поразбежалася. Селифан рассказывал — ух-х! А на днях Николай Иваныч уезжать собирается. Не сразу, а сперва кого-то хочет догнать. Кто-то в новом Печерном скиту что-то украл… Старца убили! Дикие тунгусы, наверное. Уж Огнев такого не спустит, он завсегда скитам помогал!
Ну да, ну да… Про нас он, конечно, узнает…
— Откуда ты знаешь, что Огнев уезжает? Он сам сказал?
— Так собираются же! Николай Семенович и картины свои забрал…
— Картины⁈
— Велел снять со стенки. Аграфена Ивановна самолично в холстину зашивала.
Та-ак… Вот, значит, как — картины… Ну, господин Нгуен Вонг, ну ты и дурень! За златым тельцом гоняешься, а то, что прямо под ногами — не видишь. Ну и черт с тобою!
— Стой, кто идет? — из зарослей рододендронов раздался вдруг гулкий окрик.
Термидора дернулась и затравлено обернулась.
— Кто надо! — спокойно отозвался Базиль. — Степан, ты, что ль?
— Господи!
Из зарослей показалось до крайности удивленное лицо Степана-охотника, одного из братьев:
— Василь Михалыч — ты? Ох… И Александр Андреич здесь!
— Здравствуй, Степан! — улыбнулся я. — Давай, веди к нашим! Да ружьишко-то опусти, еще ненароком пристрелишь.
— Александр Андреевич! Дядя Саша! Как же я рада!
Первой мне на шею кинулась юная Пелагея, красивая до невозможности даже в мужских штанах и куртке.
— Дядя Саша… Вы как… как здесь? А мы… Мы тут…
О том, что случилось с обозом, в подробностях доложил Кондратий. Да, собственно, ничего не случилось, просто телега не выдержала лесных дорожек и довольно солидного груза. Колесо, наехав на камень, треснуло пополам вместе с железной шиною. Вот и искали кузнеца — починить. И это было худо: не сегодня-завтра Огнев ринется прочесывать окрестные леса. А ведь телега везла примерно три четверти всего нашего груза! Ну, пусть даже чуть меньше…
— Придется оставить здесь, — присаживаясь на пень, покачал головою Базиль. — До лучших времен.
— Или — построить плот! — я поправил шляпу. — Теперь уж не имитировать, а в самом деле построить… Термидора! Куда течет ваша речка?
— Ась? — женщина живенько отвернулась от Еремея Кудинова, с которым уже сцепилась языками «за жизнь». — А, ручей-то?
Неширокую местную речку нововоронежцы почему-то упорно именовали «ручьем».
— Так в Умборгу. А та — в Амур.
— Вот! — я поднял вверх большой палец. — Значит — плот. И даже не один, а два. Правда, не очень удобно — по течению там как раз в Благовещенск, а не в форт.
— Нам лишь бы отсюда выбраться, — рассмеялся Базиль. — Да еще и груз увезти. А там уж дальше посмотрим. Может, пароход какой встретится?
— Послушайте… — я внимательно осмотрелся вокруг. — А что-то я старицы не вижу? Сбежала, что ли?
— Не, не сбежала, — пожала плечами Пелагея. — Сказала, что отсюда она до Устиновского скита и сама по себе дойдет. Мы же и без нее дорогу знаем.
— Что ж, — пусть так… — я махнул рукою. — Значит, плоты…
— Хозяин…
Гарпанча вдруг отозвал меня в сторону, словно бы по какому-то важному делу. Отозвал и, покосившись на болтавшую с Еремеем Термидору, понизил голос до шепота:
— Зачем плоты, хозяин? Когда у мостков три вельбота стоят!
Черт! А ведь молодец, парень — сообразил! Как я-то мог позабыть про огневские вельботы?
Я подошел к своим:
— Ты ступай себе, Термидора. Коли спросят, скажешь — телегу изыскатели починили да подались на Желтую сопку.
— Эвон вы куда! — ахнула красотка. — Ну, в добрый путь.
— Спасибо…
Подойдя к Степану, я попросил у него немного денег (свои-то забрали чертовы хунхузы!) и протянул Термидоре синенькую трехрублевую банкноту:
— На вот тебе за труды.
— Что вы, господин хороший! — покраснев, женщина наотрез отказалась. — Какие деньги? Вы ж мне жизнь спасли.
Вечером, как стемнело, охранники во главе с Базилем увели вельботы. Один мы утопили, порубив днище топором, а два других использовали, погрузили ящики. Отплыли сразу же, ночью.
В небе ярко светила луна. Сверкали звезды. Еще горел карбидный фонарь на носу первой лодки.
Шли осторожно, на веслах, тщательно проверяя глубины шестами. И тем не менее…
— Эх, хорошо! — вглядываясь в ночь, восхищенно промолвила Пелагея. — На вельботе-то, это не пешком по тайге пробираться!
— Да уж! — я согласно кивнул.
Где-то на берегу вдруг послышалось лошадиное ржание.
— Лошадки наши! — воскликнула девушка.
— Да нет, — я покачал головой. — Лошадок мы у самой деревни стреножили. Не наши это…
— Смотрите-ка! — привстав, Базиль указал рукой. — Вон там, на скале.
На скале, прямо над обрывом, над речкой, маячил одинокий всадник в длинном черном плаще.
— Тыкумча! — зло прошептал Гарпанча. — Однако, выследил, гад.