Гарпанча не мигая смотрел на меня в полумраке чУма. Я видел, как в его карих глазах мечется отчаяние и надежда — та самая борьба, которую я сам переживал не раз. Он молод, этот парень. И он хочет жить. Не просто существовать в этой банде дикарей, а жить — по-настоящему, свободно, с достоинством. Да к тому же с такими деньгами… Можно и в самом деле новую жизнь начать.

Я не торопил его. Слова сказаны, предложение сделано. Теперь выбор за ним. Нужно выждать. Торопить — только все портить. А я знал, что выбор будет правильный, Гарпанча не дурак, все прекрасно понимает.

Эвенк медленно поднялся. Бургуми храпел у входа, сжимая в руке пустую баклажку. Гарпанча бесшумно, как кошка, подошел к нему, присмотрелся. Потом эвенк шмыгнул ко мне. Пальцы его — тонкие и ловкие — принялись распутывать веревки на моих запястьях.

Я перевел взгляд на Пелагею. Она тоже смотрела на него, широко раскрыв глаза, но молчала — умная девочка.

— Спасибо, — одними губами прошептал я эвенку.

Гарпанча не ответил. Только указал на выход из чума и приложил палец к губам.

Веревки упали. Кровь хлынула к онемевшим кистям, и я едва сдержал стон — руки горели огнем. Но некогда было жалеть себя. Я перехватил веревки на ногах, освободился и тут же принялся развязывать Пелагею.

— Тихо, — прошептал я ей на ухо. — Мы уходим.

Она кивнула. Ее руки дрожали, когда я перерезал последний узел, но лицо оставалось спокойным. В этой девчонке было больше мужества, чем в иных мужиках.

Гарпанча уже стоял у выхода, приподняв берестяную полосу нюка. Снаружи лился лунный свет — холодный, серебряный. С одной стороны хорошо — освещает путь. С другой стороны — освещает не только нам и если за нами пойдет погоня…

— Пошли, — одними губами сказал эвенк.

Мы выскользнули из чума.

* * *

Ночь. Пахнет сыростью, хвоей. Гарпанча двинулся вперед, не оглядываясь, и мы с Пелагеей устремились за ним. Я схватил девушку за руку — не столько чтобы вести, сколько чтобы не потерять в темноте.

Сзади, из чума, все еще доносился тяжелый храп Бургуми. Он так и не проснулся — видимо, баклажка с водкой была не первой в этот вечер. Но, черт побери, мне казалось, что каждый хруст ветки под ногами разносится по всей тайге, как выстрел из пушки.

— Сюда, — шепнул Гарпанча, сворачивая в заросли стланника.

Мы нырнули в кусты, и я услышал, как сзади хрустнула ветка. Замер, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, и я молился, чтобы это был просто зверь.

Тишина. Ничего. Только уханье филина и шелест листьев под легким ветром.

— Идем дальше, — сказал я, чувствуя, как Пелагея крепко сжимает мою ладонь.

* * *

Мы шли, наверное, с полчаса. Я потерял счет времени, когда внезапно сзади раздался треск — громкий, яростный. Кто-то ломился сквозь заросли, не таясь, с хрустом и матом. Как же мне хотелось верить, что это зверь. Но был это тот, кто хуже зверя — человек… Да и не один…

Гарпанча резко остановился, прислушался.

— Проснулись, — прошептал он. На его лице заиграли желваки.

— Знаю, — ответил я, оглядываясь. — Бежим.

Мы побежали.

Гарпанча вел нас зигзагами — петлял между кедрами, нырял в папоротники, перепрыгивал через ручьи. Казалось, он знает этот лес до последнего камня. Хотелось, по крайней мере, верить в это…

Где-то сзади залаяли собаки. Злобный, захлебывающийся лай, таким лаем тунгусские псы берут след. Ох, даже представить жутко что будет, если нас поймают эти псы.

— Быстрее! — крикнул Гарпанча. — Собаки! Они нас учуют!

Я оглянулся. В темноте мелькнула большая, мохнатая тень. Одна из собак была совсем близко. Эвенк, не оборачиваясь, выхватил из-за пояса нож и швырнул его назад, в темноту.

Раздался визг. Вторая собака залаяла злее.

— Сюда! — Гарпанча схватил Пелагею за руку и потащил в сторону, к зарослям ивняка.

Я бросился следом. Мы нырнули в густую стену кустов и оказались на краю оврага — глубокого, с крутыми глинистыми склонами. Эвенк не раздумывая столкнул Пелагею вниз, и я услышал, как она охнула, ударившись о землю. Затем толкнул меня, и я покатился по скользкой глине, царапая руки о корни, пока не врезался спиной в мягкую землю.

Гарпанча спрыгнул следом, и мы забились в темный провал — старую медвежью нору, расширенную водой и временем.

— Тихо! — шикнул эвенк.

Мы прижались друг к другу, затаив дыхание.

Сверху, на краю оврага, послышались голоса. Кто-то ругался по-эвенкийски — я разобрал только имя Тыкупчи и какие-то проклятия. Собака — вторая — кружила на месте, тявкала неуверенно, то приближалась к оврагу, то отбегала. След обрывался, и она не понимала, куда мы ушли.

Гарпанча зажмурился, и я увидел, как его губы беззвучно шевелятся.

«Молится», — понял я.

И кажется молитва сработала. Собака залаяла в другую сторону — туда, где Гарпанча специально увел след перед оврагом. Голоса удалились, топот сапог стих, и снова стало тихо.

Мы еще некоторое время сидели в темноте, слушая, как затихает погоня. Я почувствовал, как Пелагея дрожит — от холода и страха. Я обнял ее за плечи, прижал к себе, ощущая, как колотится ее сердце.

— Они ушли, — выдохнул я, когда тишина стала полной.

— Вернутся, — буркнул Гарпанча. — Тыкупча как медведь, не уйдет, пока не убьет.

— И на медведя есть свой капкан.

Я с трудом встал на колено — глина оказалась скользкой. Огляделся. Не знаю, сколько мы сидели в этой норе — час? Два? На небе, над востоком, прорезалась серая полоса. Кажется, светает.

Пелагея поднялась, закашлялась, вытерла лицо. Грязь размазалась по щеке.

Гарпанча уже успел подняться наверх и стоял на краю оврага, вглядывался в ту сторону, откуда мы пришли. Стоял неподвижно, как изваяние. Только плечи чуть напряжены.

— Идут? — спросил я.

— Не слышно, — ответил он. И добавил, помедлив: — Может, ушли. Может, засаду готовят.

— Тогда нам надо поспешить.

Мы поднялись наверх, вновь пошли. Сначала шагом, потом быстрее. Где-то за деревьями свистнула птица, другая отозвалась.

Через час мы вышли к скалам. Я узнал их сразу — по странному изгибу, похожему на согбенную спину гиганта, и по тёмным пятнам на камне. Петроглифы. Те самые, которые Пелагея так хотела сфотографировать. В рассветной белизне они казались чёрными, глубокими.

Гарпанча остановился, замер, прислушался. Я тоже замер, чувствуя, как Пелагея вцепилась мне в рукав.

— Там кто-то есть, — сказал Гарпанча.

Пелагея напряглась, но не сказала ни слова. Только ослабила хватку на моём рукаве и шагнула чуть в сторону, за мою спину. Умная девочка.

Я двинулся вперёд.

— Свои! — раздалось вдруг из-за камня. Голос хриплый, уставший, но родной. — Александр Андреич, вы?

Базиль.

Я выдохнул.

— Свои, — крикнул я в ответ. — Это я.

Из-за скалы показался начальник охраны. Грязный, как черт, с красными от бессонницы глазами. В руке — винтовка, стволом вниз. Увидел меня заулыбался.

— Живы, — сказал он. — Слава богу.

Он подошёл, стиснул мою руку — сильно, до хруста.

— Мы уж думали, вы того, утонули или зверь вас загрыз, Александр Андреич.

Базиль перевёл взгляд на Пелагею, потом — на Гарпанчу. Задержался на нём дольше, чем на девушке.

— А это кто? — спросил он. Ладонь незаметно легла на рукоять ножа, покоящегося на поясе.

— Свои, — сказал я. — Это Гарпанча. Он спас нам жизнь. Теперь он с нами.

Базиль не отпускал рукоять, но и не вытаскивал. Смотрел на эвенка — долго и пристально, словно проверяя того.

— Тунгус? — спросил он.

— Тунгус, — ответил Гарпанча.

Базиль хмыкнул, но руку с рукояти убрал. Повернулся ко мне.

— Так что случилось то?

— В общем, так, — начал я. — Пошли мы с Пелагеей к скале, на петроглифы посмотреть. Там нас и накрыли. Десять человек, все на лошадях. Главарь — Тыкупча, шаман местный. Сразу оружие отобрали, руки связали, в чум заперли. Хотели Пелагею в жертву принести. Тыкупча верит, духи ему клад укажут.

Базиль скривился:

— Идиот.

— Идиот, — согласился я. — Но опасный. У него люди, ружья и собаки. Если бы не Гарпанча — я бы сейчас с вами не разговаривал.

Я кивнул на эвенка. Тот стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к скале. Взгляд — настороженный, скользит по деревьям, по кустам.

— Он нас отвязал, вывел, — продолжил я.

Базиль помолчал. Потом повернулся к Гарпанче, посмотрел в упор:

— Значит, свой?

Гарпанча ответил не сразу. Только кивнул, чуть заметно, одним движением головы.

— Свой, — сказал он. — Больше не хочу с Тыкупчей.

— А что с ним не так? — спросил Базиль. — Кроме того, что он людей жгет.

Гарпанча поморщился.

— Никакой он не шаман. Врун. Обычный вор, который прикинулся шаманом. Погремушку старую нашёл, бисером обшился, перья на плечи нацепил — и пошёл людей морочить. Говорит, духи с ним говорят. Никто не слышит, только он. Но он умный — умеет пугать и умеет обещать. Тем, кто слабее, — клады. Тем, кто сильнее, — власть. Всем — страх.

Я присмотрелся к нему.

— Ты же не верил ему. Почему тогда оставался?

Гарпанча усмехнулся — горько, криво.

— А куда идти? В тайге одному — смерть. В городе — свои законы, меня там не ждут. А у него — чум, еда, ружья. Если слушаешься, дают кусок. Если нет — бьют. Я два года терпел. А как его увидел, — он кивнул в мою сторону, — как он сказал про работу, про деньги, про новую жизнь — понял: больше не могу. Лучше умереть в лесу, но свободным, чем с ним гнить.

— Ну что ж, — сказал я. — Я обещал тебе новую жизнь, ты ее получишь. А сейчас…

Я не договорил.

Где-то в лесу, со стороны, откуда мы пришли, грохнул выстрел. За ним — второй.

Базиль уже стоял с винтовкой, пригнувшись, глаза — узкие щелки.

— С запада, — сказал он. — Близко. Версты три.

Гарпанча сорвался с места, прыгнул на валун, вгляделся в сторону леса.

— Это не Тыкупча, — сказал он. — Его ружья — другие звук. У него старые капсюльники. А это…

— Берданы, — перебил я. — Наши. Это Иван с Кондратием.

Я уже знал, что произошло. Эвенк не стал бы лезть в бой, если бы не было причины. А причина могла быть только одна — они наткнулись на Тыкупчу. Или Тыкупча на них.

— Идут, — сказал Гарпанча, спрыгивая с валуна. — К Бесову камню. Но если их в лесу настигнут…

— Прорвутся, — сказал Базиль. — Опытные.

Я схватил оружие, побежал в сторону выстрелов. За мной — Базиль, за ним — Гарпанча. Пелагея благоразумно осталась у скалы, с остальными.

Прогрохотал третий выстрел, потом четвертый. Крики.

Пятый выстрел, шестой. Я выскочил на поляну.

Увидел сразу: трое эвенков упали, ещё двое стреляют из-за кедра. Наши — Иван с Кондратием — держатся за поваленным стволом. В стороне, в кустах, братья-охотники. Я не разобрал, живы ли.

Я принялся тут же палить по противнику.

Первый — мимо. Второй — в ствол, рядом с головой эвенка. Тот дернулся, отскочил. Сзади грохнула винтовка Базиля — и один из эвенков осел, схватившись за плечо. Гарпанча бросился в кусты с ножом. Тут же раздался чей-то предсмертный хрип.

Тыкупча — я узнал его по чёрной накидке из перьев — рванул к лошади. Я выстрелил, пуля чиркнула по седлу, и эвенк хрипло заорал, схватился за бок. Но не упал. Дернул поводья, вскочил, и лошадь унесла его в лес. За ним — двое, потом ещё один.

Твою мать! Ушел!

Догонять его было уже поздно.

— Четверо в плену. Двое убиты. Иван ранен, но легко. Кондратий цел, — доложил обстановку Базиль. — Какие будут приказания, Александр Андреевич?

— Возвращаемся.

* * *

Мы вернулись к Бесову камню к полудню. Солнце уже поднялось высоко, но здесь, у подножия скалы, было сумрачно и прохладно. Тени лежали длинные, черные, и петроглифы на камне казались живыми — они словно бы двигались, когда я переводил взгляд, и я не мог отделаться от странного чувства, что за нами кто-то наблюдает.

Я присел на поваленное дерево, разминая затекшую шею. Базиль уже распоряжался: раненых перевязали, пленных эвенков связали и усадили в тени под скалой. Четверо — молодые, злые, с затравленными глазами. Один из них сплюнул, когда я проходил мимо. Состояние их понятно, они только что потеряли своих, и злость была единственным, что у них осталось. Впрочем, мне их было не жалко. Если бы не Гарпанча, какая тогда нас с Пелагеей ждала бы участь?

Иван сидел у костра, перевязывая руку. Кровь просочилась сквозь тряпку, но он держался молодцом, только губы побелели. Кондратий стоял рядом, опершись на винтовку, и курил, выпуская дым в небо.

— Как самочувствие? — спросил я, подходя.

— Жив, — ответил Иван. — А ты, господин, как?

— Бывало и лучше.

— Хозяин, мне тот эвенк не нравится, — после раздумий произнес Иван, кивая на Гарпанчу. — Не знаю я его, но вижу, что может предасть. Своих предал, а нас — и подавно.

Я не стал объяснять Ивану ситуацию нашего нового спутника, лишь глянул на того. Гарпанча стоял у скалы. Он медленно и с каким-то благоговением водил по петроглифам пальцем, словно слепой, который пытается прочитать невидимые буквы. Вдруг эвенк замер, приложил ладонь к камню, и я увидел, как его лицо меняется. Он глянул на меня, попытался что-то сказать, но слова словно бы застряли в горле.

— Что? — спросил я, подходя ближе.

Эвенк не сразу ответил. Стоял, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом обернулся.

— Здесь есть вход, — сказал он.

— Вход?

— Тут написано.

— Ты что, петроглифы умеешь читать?

— Немного, мама в детстве рассказывала. Совсем немного помню. Сейчас вот вспомнил, когда пальцем водил один знак. Вот он.

Он указал на символ, похожий на круг с двумя крестами внутри.

— Это означает «дверь». Вот этот крестик указывает, что дверь прямо тут, рядом есть.

— Дверь? — задумался я. — И куда же она ведет?

Гарпанча пожал плечами, потом указал рукой на скалу.

— Наверное, где-то здесь.

И совсем по собачьи принялся осматривать каждый сантиметр камня, цепляясь пальцами за каждый выступ и обнюхивая каждое углубление. Мне даже стало смешно. Но когда эвенк остановился метра в пяти о меня возле ровного участка скалы и сдвинул часть, мне стало не до смеха.

— Дверь! — радостно воскликнул эвенк.

— Мать честная! — удивился Базиль, глядя то на темный проем, то на меня. — Это чего он там нашел?

— Дверь! — повторил Гарпанча.

Базиль на всякий случай перехватил удобнее ружье, я тоже проверил — на поясе ли револьвер.

— Ты это, давай без всяких фокусов! — строго произнес Базиль.

— Тыкупча ищет это место, — пояснил Гарпанча. — Вот поэтому он тут, в этих краях, оказался. И вас в плен взял. Он думает, что внутри золото. Говорит, ему духи сказали.

— Духи правду говорят, — вдруг подошел к нам Иван. — Но где духи, там смерть. Не надо туда ходить.

— Суеверия, — отмахнулся Базиль.

— Может быть, — ответил Гарпанча. — Но Тыкупча верит. Он искал этот вход.

Я подошел ближе и осмотрел щель между камнями. Она была узкой — в плечо, не шире. Изнутри тянуло сыростью и холодом. Я чиркнул спичкой, сунул внутрь — пламя не погасло, значит, воздух был.

— Дайте свет, — сказал я.

Базиль передал мне карбидный фонарь. Я зажег его, и белый луч уперся в каменную стену, уходящую вниз, в землю.

— Не простая пещера, — буркнул я, оглядываясь.

Вон и ступеньки имеются, ведущие вниз. Грубо вырезанные, но вполне себе удобные, сделанные человеком.

Уж не засада ли это? Может, такой хитрый план? Гарпанча втирается к нам в доверие, потом как бы случайно обнаруживает вход… нет. Слишком сложно. Такой мудреный план на каждом своем пункте может рассыпаться. А если бы мы не сбежали? А если бы убили Гарпанчу? А если бы… Много этих самых «а если бы».

Я помолчал, глядя вниз. Потом перевел взгляд на Гарпанчу.

— Ты думаешь, там что-то есть?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но Тыкупча никогда не шел на риск, если не был уверен. Он послал людей искать этот вход. Может быть, там и правда… что-то ценное.

— Я спущусь, — после паузы сказал я.

Базиль шагнул вперед:

— Я с тобой, Александр Андреич.

— Нет. Оставайся здесь. Если я не вернусь через час, иди за мной. Но лучше, чтобы ты был снаружи. Пригляди тут… за всеми.

Базиль понял меня, кивнул.

Я глянул на Гарпанчу. Эвенк молча кивнул, я понял — он пойдет со мной.

Я сунул револьвер за пояс, взял фонарь и шагнул в темноту.

* * *

Ступени были крутыми, узкими. Местами они осыпались, и я ступал осторожно, проверяя каждый шаг. Гарпанча шел следом, почти касаясь моей спины. Запах сырости становился сильнее, а воздух — тяжелее. Я насчитал двадцать семь ступеней, потом они кончились, и мы оказались в небольшом гроте.

Фонарь выхватил стены — гладкие, ровные, обработанные искусственно. Я провел по ним пальцем — камень был холодным, сухим. В углу стоял каменный алтарь, сложенный из плит, и на нем — человеческий череп. Старый, пожелтевший, с глубокой трещиной на лбу.

Гарпанча неумело перекрестился — в защите от потусторонних сил все средства хороши.

— Что это? — спросил я.

— Жертвенник, — ответил эвенк. — Старые шаманы приносили здесь жертвы. Чтобы духи дали силу. Чтобы земля дала золото.

«Скорее для того, чтобы отпугнуть возможных случайных путников, которые могут обнаружить эту пещеру», — подумал я. А если хотят отпугнуть, значит есть что скрывать.

Я отошел от алтаря, поднес фонарь к стенам. На них были изображены карты, древние, схематичные, но вполне понятные. Реки, хребты, условные значки…

— Здесь что-то есть, — вдруг подал голос Гарпанча.

Я оглянулся.

— Где?

— Тут, — эвенк подсветил небольшой проход, расположенный в углу комнаты.

Я не смог сдержать возгласа удивления.

Свет упал на груду металлических слитков. Они лежали ровными рядами, аккуратно, как на складе. Сверху — пыль, паутина, следы времени. Но металл не потемнел, не потускнел. Он тускло блестел в луче фонаря.

— Это… — только и смог вымолвить я.

— Маньчжурское, — прошептал Гарпанча, поднимая один слиток. — Вот тут, видите, клеймо — дракон и иероглифы. Маньчжурское золото.

— Золото… — эхом повторил я, прицениваясь к слиткам.

По деньгам выходило много. Очень много.