Да, на стене в доме старосты висели именно они, украденные картины Жэня Боняня. «Старик, играющий на флейте» и «Птица на кленовой ветке, увитой вьюнком». Картины, украденные дважды! Ли Сючэнь похитил их из императорского дворца, в бытность свою чиновником-шэньши. Огнев же, в свою очередь, украл их у китайского гангстера. Так, походя. Просто потому, что имел возможность. Прибрал, что плохо лежало. И спрятал так, что не найдешь! Ну, кто догадается, что жемчужины династии Цин находятся нынче здесь, в Богом забытой деревне?

Черт возьми! Так это значит, что…

А то и значит!

Огнев и староста Аграфена как-то связаны между собой. Может быть, они даже любовники! А что? Аграфена — вдова, Огнев, кажется, тоже вдовый… Или, все же, женат? Впрочем, этот человек может нарушить все человеческие и нравственные законы. Значит, не только скит окормляет Огнев, но еще и деревню…

Ну да! Тут же река, Умборга! Ящики по ней и доставляли, на лодках, ну, не через тайгу же тащить! А потом — в скит через болотину, падь, уж как-нибудь донесут. Местных попросят. Или тех же раскольников.

— Кушайте, кушайте, гости дорогие! — продолжала потчевать староста. — Говорите, железная дорога? Неужто, прямо у нас пройдет?

Я повел плечом:

— Скорее, много южнее. Или наоборот — севернее. У вас уж больно болот много, марей.

— Да уж, то так! Прошлолетось в Листвяную Падь две телки забрели. Пастухи не усмотрели — вот телки-то и утопли. Беда!

— Беда-а… Уха у вас очень вкусная!

— Змееголов! — поправив бусы, улыбнулась Аграфена Ивановна. — Уж на что страшнАя рыбина, а с ухи за уши не оттащишь! Вот еще налимью ушицу пробуйте… И жареного тайменя!

Уху тут, как видно, варили по старым традициям, рыбу меж собою не смешивали. Налимья уха — так налимы, а змееголов — так змееголов.

Улучив момент, я толкнул Базиля ногою, шепнул:

— Что-то ты давно не курил!

— И правда… Аграфена Ивановна! — начальник охраны вытащил портсигар. — Где тут у вас покурить можно?

— Да на крыльце ж! Эвон, на лавочку сядете… Там и пепельница — туес, — старостиха рассмеялась, показав крепкие белые зубы. — Мы ж не староверы-раскольники — это там от табака шарахаются! А у нас многие курят. Но, больше — нюхают. Сами табак посадили! Виргинский! Селифан! Эй, Селифане… Угости-ка гостей табачком! Нашим.

Селифан — уже знакомый нам несколько суетливый мужик средних лет с рыжеватой бородкою и аккуратно стриженными «в кружок» волосами — одернув рубаху, поспешно вскочил из-за стола. Мы с Базилем и еще двое охранников — братья-охотники, Федор и Степан — вышли на крыльцо и уселись на стоявшую там длинную лавку.

Тут же появился и Селифан с кисетом:

— Угощайтесь, гостюшки! Это вот — нюхайте. А сие — в самокрутку.

Я не курил — потому тут же взял щепотку понюхать… Нюхнул… Чихнул! И закашлялся прямо до слез!

— Хар-роший у вас табачок! Забористый.

— А то!

— А вот попробуй-ка нашего, — Базиль щедро предложил папироски «Дукат», весьма недешевые, изготовленные из смеси египетского и турецкого табаков.

— Ого! Торговые! — Селифан втащил из кармана штанов коробок «шведских» спичек с желтой этикеткой с изображением льва и надписью — «Безопасные». Таких спичек много выпускалось в последнее время, вот благовещенский предприниматель Кунст небольшую фабрику выстроил.

Все, кроме меня, закурили

— Спички-то благовещенские? — как бы между прочим, спросил я.

— Оттуда, — Селифан махну рукой.

— Значит, в город частенько ездите?

— Да какое там частенько! Чай, не ближний свет, — выпустив дым, рассмеялся мужик. — Купец один привозит. Хороший человек, со старостой нашей знается.

Незаметно подмигнув Базилю, я продолжил расспросы:

— А что за купец-то? Может, я знаю?

— Да верно, мил человек, знаете! Николай Семенович Огнев, купец первой гильдий!

Базиль подавился табачным дымом…

Я похлопал парня по спине и улыбнулся:

— Как же, как же, слыхал! И впрямь, Николай Семенович — человек известный. И часто он у вас?

— Да бывает, наезжает… — Селифан вдруг прищурился и шмыгнул носом. — Сразу стол ему, банька! На трех лодках иногда припожалует… Эти, как их? Вель-глоты…

— Вельботы?

— Так! Там и весла, и парус… Хороший человек господин Огнев! Не токмо нам, еще и по скитам много чего развозит. Ну, тут наши тащить помогают, да…

— А, интересно, что привозит-то?

— Книги божественные, иконы… Во прошлый раз целый ящик привез! Так и подписано было: «Иконы. Оптом».

— Вон оно ка-ак!

— А что, раскольники иконы почитают? — неожиданно осведомился один из братьев-охранников, Степан, заядлый охотник и спорщик.

— Почитают, да не все! — важно отозвался Селифан. — Чтимые иконки-то еще до Никона писаны. Ну, или с них списки. Богородицу чтут — Тихвинскую, Владимирскую, Казанскую. Еще — Спаса Нерукотворного. В скиту, что за Листвяной Падью, такая икона и есть! Старинная. Еще очень любят Николая Угодника, — выпустив дым, продолжал Селифан. — Особо чтят — с ликом, что насторону смотрит. Так его и называют — Никола Отвратный. Верят, что отвращает от всякого несчастья. Ну и мы так же верим… Ну, еще Иоанн Богослов, Иоанн Предтеча, Илия Пророк, Михаил-Архангел… Много почитают-то!

— Понятно, — покивал я. — Добрый у вас табачок, ага!

— Посейчас еще принесу, — вскинулся Селифан. — Табак-то наш. Сами ростим!

Выращивают табак… — я рассеянно покусал ус. — А что если в форте — небольшую такую табачную фабрику? Название придумать, красивые пачки… Виргинский табак все-таки!

Мужичок ушел в избу, и я тот час же рассказал своим о картинах и о возможной связи старосты Аграфены с Огневым.

— Думаете, любовь у господина Огнева со старостихой? — вскинул глаза Базиль. — Тогда все понятно. И в деревне у него все схвачено, и — надо думать — в скиту.

Я усмехнулся:

— Ну, в скиту, положим, не все! Раскольники вообще мало кому из мирских доверяют. Тем более — такие упертые!

— Да уж, — покивал начальник охраны. — Как еще нас там примут?

— Думаю, что никак, — я напряженно задумался. — В сам скит нас точно не пустят! Для них это святое, сакральное место, доступное только своим.

— Что же, с боем брать?

— Нет, не с боем, — оглянувшись на дверь, отрывисто бросил я. — Пистимея же говорила как-то… Своих зашлем! Староверов. Так сказать, на разведку…

— Своих? — Базиль ахнул. — Это что ж — ту ведьму, что ль? Так она всех нас и выдаст! Вот, как пить-дать…

— Не выдаст, — перебил я. — Ей от нас все-таки кое-что нужно. К тому же, кажется, она тамошнего старца Зосиму недолюбливает. Да и не одна пойдет!

— Как это, не одна? Нас же не…

— Пелагея! Она ж сама из раскольников и все их обычаи знает прекрасно… Ну, и… — тут я немного помолчал и хитро прищурился. — Не может такого быть, дорогой мой Василий Михайлович, чтоб кто-то из твоих парней да из староверов был! Слишком уж тут их, староверов, много. Кто-то у нас есть из бывших… Ну, или не из самых радикальных. Наверняка!

— Так есть! — подал голос дотоле молчавший Степан. — Еремей-то Кудинов как раз истинный раскольник и есть. Из молокан, те не скитами — улицами живут. Он ведь у нас и не курит, и водки в рот не берет!

— Молодец! — я одобрительно кивнул. — Так, сперва проведем разведку… А там поглядим!

— Сначала еще до скита добраться надо, — напомнил Базиль. — Когда там еще болотина просохнет? Может, просохла уже?

— Да! — я предостерегающе понял руку. — Раз уж тут Огневым пахнет… Держите себя с осторожностью. Зря не болтайте. Базиль, предупреди всех!

— Да понял я уже, шеф! Сделаем.

В сенях послышались шаги. Верно, вернулся Селифан с новой порцией табачка…

— Все курите? — прозвучал звонкий голос.

Ан, нет! Не Селифан — Пелагея. И не с табачком, а с фотоаппаратом.

— Мне Аграфена Ивановна разрешила снимки сделать! — скромно пояснила девушка. — Ну, деревню поснимать и всех, кто хочет. Правда, на всех у меня фотопластинок не хватит, точно! Для дела ведь припасла. Не знала, что тут…

— Пелагея, а ты их сразу вместе снимай, группами, — посоветовал я. — Так сказать, групповые портреты! Эвон… народ-то к тебе повалил!

Первыми прибежали девушки. Не просто так, а сперва бросились по домам, приоделись, нарумянились…

— Встаньте вот сюда, на фоне деревьев… Ага! — деловито командовала девчонка. Готовы? Тогда попрошу не шевелиться и не моргать… Раз-два. три-и… Оп! Есть еще желающие? Аграфена Ивановна! Уж вам-то сам Бог велел! Тем более, шаль у вас такая красивая…

— Ну-у… — староста задумчиво махнула рукой и вдруг рассмеялась. — Ладно! А когда карточки будут?

— Карточки я в Благовещенске сделаю, — тут же покивала Пелагея. — Но, обещаю — быстро! Вот, право слово, быстро. Вернемся из экспедиции и… Я их в форт Громов передам, первым же пароходом! Ну, или ваши если в Благовещенске будут — пусть в пансион зайдут.

— Куда-куда?

— В девичий пансион фрау Эльзы фон Оффенбах! Да вам там любой покажет.

Селифан взъерошил затылок:

— В девичий-то пансион? Так нас туды и не пустят!

— Это тебя, Селифане, не пустят. Потому что ты — варнак варнаком! — расхохотался Семен. — А у меня спинжак городской есть! И рубаха с галстуком!

— А я… я, может, тоже галстук куплю! — распалился задетый за живое Селифан. — Закажу, вон, Николаю Семенычу…

Между тем, к фотографу уже выстроилась целая очередь. Я поначалу удивлялся, но потом вспомнил, что это же все — обычные русские люди, никакие не сектанты, а свободные крестьяне-переселенцы, отнюдь не чуждые духу технического прогресса. Все-таки, в конце девятнадцатого века живем, понимать надо! И телеграф уже есть, и железные дороги, и телефон, и даже фонограф Эдисона! Вот-вот граммофон появится, грампластинки. И уже совсем скоро братья Люмьер снимут свою первую фильмУ! Так что, уж не каменный век, слава Богу!

— Так, господа! Последняя фотопластинка! — предупредила Пелагея. — Давайте всей деревней уже! Вон, на фоне речки… Да, кстати! Ежели потом индивидуально кому… Я вполне могу приехать! Как тут ближе-то?

— По Амуру сперва, а потом — по Умборге, — пояснила ушлая Термидора, сфотографировавшаяся уже раз пять с разными компаниями. — Только по Умборге пароходы не ходят. Лодочки!

— Так, понимаете, — фотолюбительница всплеснула руками. — Можно же целую экспедицию устроить. Еще одну! Только на этот раз — этнографическую. Тогда вас можно даже будет снять для какого-нибудь журнала…

— Для чего-о?

— Ну, есть специальные фотографические издания… А еще можно природу фотографировать! Как Гюстав Ле Грей! — серые глаза барышни, казалось, метали искры. — А фотопортрет? Это же целое искусство!

— Этак и художники скоро станут не нужны, — Термидора важно подбоченилась. — Ну, те, что разные картины рисуют.

— Не рисуют, а пишут! — учебным голосом поправил Семен.

— Пишут — писари в присутствиях! А художники — рисуют! Так что, не знаешь — не говори. Верно, барышня?

— Ну… да, наверное, так… Кстати, появились такие художники, которые считают, что рисовать как прежде, нельзя! Называются — импресьон… импресьонисты, да… Раз уж фотография точно все передает… А скоро появится и цветная!

— Цветная! Вот я и говорю — как же тогда художники? — ахнула Термидора. — Это ж заработка у них никакого не будет!

— Вот, — Пелагея отрывисто кивнула. — Потому и рисуют они совершенно по-другому!

— Это, антиресно, как?

— Сама пока не видела, — честно призналась девчонка. — Но в газетах их выставки все время ругают! И детей запрещают пускать.

— Ого-о! Что же они такое рисуют-то, Господи?

* * *

После обеда, в ожидании бани, гости прошлись по деревне, ведомые лично старостой Аграфеной. Осмотрели и ухоженные поля, засеянные яровой пшеницей, ячменем и овсом. Еще выращивали лен, гречиху, подсолнечник и кукурузу — на силос. Сособой гордостью Аграфена Ивановна похвасталась небольшой табачной плантацией, разрабатываемой на паях с «неким господином». Я даже догадался, как сего господина зовут.

— На огородах картофель ростим, — уже на околице пояснила староста. — Смородину, малину, яблоки… Эвон — мельница! Моя!

Чуть выше по течению узкой порожистой Умборги виднелась водяная мельница с верхнебойным колесом. Невдалеке от мельницы зеленел заливной луг, на котором паслось стадо.

У самой реки, в ольховнике, возились мальчишки — похоже, вырезали удилища. По всей деревне росли тополя, черёмуха и рябина, вдоль заборов густо зеленели кустарники — та же смородина, боярышник, жимолость.

Вообще, Ново-Воронежка показалась мне довольно зажиточной деревней. Как похвастала староста, у них даже своя маслобойня имелась, тоже на паях. Масло делали для себя и немного на продажу. Табак же пока продавать не пробовали, не так и давно начали сажать.

Судя по некоторым уж совсем убогим хижинам, были в деревне и бедняки, социальное расслоение никуда не делось. Пока спасало освобождение от податей…

— Ране казаков на Амур переселяли, — щурясь от солнца, Аграфена Ивановна глянула на реку, словно бы силясь там что-то увидеть. Словно бы кого-то ждала… И это мне почему-то не очень понравилось.

— И желания у них особо не спрашивали. Все ж государевы люди!

Это я уже знал и без нее — специально казаками интересовался… все из-за того же Дьякова, чертова есаула!

Численность казаков в Приамурье ныне составляло около двенадцати тысяч человек — Амурское казачье войско, линия пограничной стражи. Все казаки, с семнадцати до пятидесяти шести лет, кроме воинской повинности, обязаны были еще много-много чего! Содержать дороги в районе своих станиц, перевозы через реки и ручьи, давать постой для проходящих воинских команд, провозить казачью почту, назначать сторожей для охраны общественных зданий, заниматься их ремонтом и нести еще многие другие повинности. Уж не позавидуешь! Крестьянам и впрямь было полегче.

Кроме охраны границы, казачки занимались рыбными и лесными промыслами, звероловством и охотой. Хлебопашество же было развито в станицах, расположенных ниже Благовещенска по теченью Амура. Здешние же почвы считались неблагоприятными… Хотя, вот, Ново-Воронежские разрабатывали и не жаловались!

Я прекрасно понимал, что переселение тех же казаков требовало больших финансовых затрат. К тому же, значительная часть этих насильственно перемещенных лиц вовсе не горела желанием к освоению и разработке новых земель.

Прикинув все издержки, правительство изменило свою политику в вопросах дальнейшего освоения здешних мест, придя к выводу о необходимости заселения этой огромной площади теми людьми, которые смогут не только заселить, но и разработать земли, обеспечив продовольствием всё возрастающее население. Таким образом, встал вопрос о переселении на Дальний Восток крестьян — землепашцев. Вот тех уже заманивали льготами! Что на примере Ново-Воронежки было очень даже заметно.

Мы все стояли на берегу, староста не уходила, вглядывались…

— Ждете кого-то, Аграфена Ивановна? — негромко осведомился я.

Женщина вздрогнула:

— Да так… Может, сегодня, завтра…

И снова мне не очень понравились ее слова. И этот взгляд… ждущий…

— Аграфена Ивановна, милостивица! — еще издалека закричал появившийся на дороге Селифан. — Байна-то уж готова! Стоплена.

— Ну, милости прошу! — старостиха гостеприимно развела руками. — Помойтесь с дороги, потом и отужинаем. Барышня-то ваша где?

— Мельницу вашу снимает!

— Чего делает?

— Аппаратом фотографирует!

— А-а-а… Ну, потом, после вас, мужиков, с нашими вымоется.

— Это уж, если захочет! — улыбнулся я. — Она у нас — с норовом.

— Это я уж заметила! — хмыкнула Аграфена. — Молодец.

Из-за смородиновых кустов как раз показалась Пелагея с камерой, уже убранной в кожаный кофр, переделанный под сумку. Компактный фотографический аппарат для путешественников был сделан в Санкт-Петербурге по французским лекалам, и представлял собой складную конструкцию с мехов, в корпусе из полированного дерева. Шикарные латунные детали и кожаная отделка придавали камере весьма нарядный и богатый вид! Похожий на средних размеров шкатулку, фотоаппарат весил меньше четырех килограммов и был очень удобен для путешествий! В комплект еще входили три деревянные кассеты, набор диафрагм и кофр. Имелся и штатив — обычно его таскал Митька.

— Про баню спрошу…

Улыбнувшись старосте, я быстро пошел навстречу Пелагее:

— Слушай меня, девочка! Они тут кого-то ждут… И есть у меня нехорошие предчувствие — кого именно. Сейчас пойдешь к нашим, в шалаш. Скажешь, чтоб были готовы в любой момент уходить! Куда-нибудь подальше…

— Поняла, — сухо кивнула барышня. Иногда она умела не задавать лишних вопросов.

Проводив ее взглядом, я вернулся ко всем:

— Пошла рододендроны фотографировать. В баню не пойдет. Говорит, в речке уже искупалась.

— Ну, что ж…

* * *

А, может, и зря все? К чему все эти дурацкие подозрения? Вон, банька-то…

— А ну-ка, Митька, поддай-ка парку! А то сидим тут, мерзнем!

Естественно, банька топилась по-черному. Черпнув кипятку из чана, Митька плеснул его на раскаленные камни…

… и тут же выбежал прочь, в предбанник.

Парни хором захохотали и схватились за веники…

— Ох, хорошо!

— Хорошо-то как, братцы!

— Да-а, банька у них славная!

— А Митька-то — эх!

— Молодой ишо, непривыкший! От, помни, деды у нас парились… Так у всех уши в трубочку!

— Базиль! А кинь-ка полковшичка еще!

Банку заволокло паром…

— Ляксандр Андреич! Робяты! — в баню робко заглянул Митька.

— Да затвори ты дверь! Весь пар выпустишь! — рявкнул на парня Федор, осанистый темнобородый мужик.

— Там эта пришла… Термидора…

— Чего-о? — я тут же насторожился.

— Квасу принесла. И сказала — по реке еще гости припожаловали.

— Та-ак!

Выскочив в предбанник, я быстро накинул простынь и выглянул на улицу. И вовремя — женщина уже уходила прочь.

— Термидора!

— Ой! — оглянулась та. — Александр Андреич! Как вам квасок?

— Хорош! А что за гости-то?

— Да кого и ждали. Купец наш, Николай Семенович Огнев с приказчиками'. Тоже в байну пойдут. Так что вы парку-то оставьте!