Не будет преувеличением сказать, что Оливия и Октавия Ментон спасли Саре жизнь, ну или по меньшей мере рассудок. Не считая Дафны и леди Эксли, две старые девы, кажется, единственные среди высшего света интересовались чем-то помимо сплетен.

До званого обеда, который устроили Септимус и Барнабас Фишеры вскоре после ее первого бала, Сара не осознавала, как сильно скучает по прежней жизни. Она сидела между двумя смазливыми молодыми людьми, один из которых нес какую-то чушь о политике Англии в Африке. Когда он перепутал Кейптаун с Фритауном, Сара непроизвольно хотела было его поправить, но передумала. Ему наверняка нет никакого дела до того, что она может сказать, но он, скорее всего, еще и оскорбится.

Так что, прикусив язык, Сара позволила ему продолжать, но именно в этот момент поняла, что вряд ли захочет проводить время в Лондоне, каким бы приятным это порой ни казалось. Она осознала, что скучает по Африке, отчаянно…

Конечно, она скучала не по тяжелой работе и бедности, но по цели в жизни и, как ни странно, ощущению себя как дома. Она всегда считала себя чужой в Нгое, но лишь приехав в Лондон, поняла, каково это на самом деле. Здесь она поняла, что все эти годы мечтала узнать, кто она на самом деле и откуда пришла.

Как жаль, что ей пришлось преодолеть полмира, чтобы осознать, что уезжать не стоило. И все же у долгого путешествия были свои преимущества. Она обрела новых друзей и лучше узнала себя; не только поняла, что ее место в Африке, но и впервые познала любовь, а вместе с ней и почувствовала, каково это, когда тебе разбивают сердце.

Она вновь и вновь повторяла себе, что, если Бушар не любит ее, это к лучшему. Как бы она поступила, если бы он сделал ей предложение? Не то чтобы она в самом деле верила в такую возможность. Осталась бы она в Англии? Понравилось бы ей быть хозяйкой Оук-парка?

Нет, она никогда не сможет вести жизнь английской леди, даже если выйдет за любимого человека.

Конечно, это не имело никакого значения. Заносчивый капитан был заинтересован в браке с ней не больше, чем в том, чтобы танцевать голым на улицах Мейфэра.

Сара задвинула воспоминания и мысли о Мартене Бушаре на задворки сознания.

Как бы ей ни была противна суетная жизнь в обществе, она дала себе слово продержаться до конца сезона, прежде чем сообщить родственникам о намерении вернуться в Африку, так что продолжила посещать приемы, носить шикарные платья и вести приятные беседы, но все свободное время строила планы и помогала сестрам Ментон с их домом для отверженных женщин.

Они также познакомили ее с теми, кто трудился на благо людей, не имевших своего голоса в парламенте, таких как Пол Каффе, богатый предприниматель-квакер смешанной расы, организовавший и возглавивший экспедицию на побережье Западной Африки.

В основном Каффе интересовала возможность устроить жизнь освобожденных рабов во Фритауне, но он также поддержал Сару в ее стремлении вернуться в Африку и заново отстроить родительскую школу. Именно Каффе подал ей идею основать детский приют. «Школа нужна, но многим детям понадобится жилье на время учебы. Тысячи остались сиротами после набегов работорговцев, и они, без сомнения, самая беспомощная и незащищенная группа в Африке», — сказал мистер Каффе как-то вечером на обеде у Ментонов.

Корабль Каффе должен был уйти уже через несколько дней, так что присоединиться к экспедиции возможности не было. Сара стыдилась себе в этом признаться, но испытала облегчение от того, что не сможет отправиться на корабле квакера, и не потому, что упустит завершение сезона, а из-за Мартена. Красавец капитан прервал свое уединение и начал посещать все больше и больше светских мероприятий.

Через неделю после их совместной прогулки в парке он явился на званый вечер у Ментонов. К счастью, Граафа, который вел себя совершенно возмутительно, позволив просить ее руки дважды подряд, не пригласили. Мартен, которого ей так не хватало, сидел теперь рядом.

— Я так понимаю, предстоящий бал ваши дядюшки устраивают в честь вашего дня рождения, мадемуазель? — спросил Мартен, не обращая внимания на жаркий спор о поправках к трудовому законодательству, который разгорелся за столом.

— Да, это так, хотя я родилась на день раньше.

— И сколько же вам лет?

— Как невежливо, капитан Бушар!

— Только для леди старшего возраста, как я понимаю.

— Но я и есть такая: мне двадцать четыре.

— И это что, теперь считается старшим возрастом?

Между бровями Мартена пролегла складка, и Сара рассмеялась.

— Ну да, не первой молодости.

Мартен окинул ее пылким взглядом, который мог бы испепелить всю ее одежду, и сердце Сары забилось так сильно, что едва не разорвало корсет.

— Вот это, мадемуазель, и правда глупость. Вы в самом расцвете лет.

— В Англии женщины обычно выходят замуж до того, как им исполнится двадцать, — объяснила Сара странно хриплым голосом и, прочистив горло, добавила: — Таких, как я, называют старыми девами.

— Вы молоды и свежи, словно еще не распустившийся цветок. — Мартен остановил взгляд на ее груди, которая от такого внимания приподнялась да так и застыла на вдохе. На губах у него мелькнула улыбка, прежде чем он вновь посмотрел Саре в лицо. — А что насчет мужчин? В каком возрасте они выходят в тираж?

— Считается, что мужчины, как вино, становятся с годами только лучше.

Мартен запрокинул голову и расхохотался.

В трепещущей груди Сары вспыхнула гордость — она наконец смогла его рассмешить.

— Но не всякое вино, а? Некоторые вина быстро портятся.

Сара зарделась, как всегда, в обществе Бушара. К чему это было сказано? Она решила не спрашивать.

— Расскажите лучше о вашем доме, Оук-парке. Чем вы там занимаетесь?

— В основном подписываю банковские чеки. В поместье как раз достраивают новую конюшню, и, похоже, она обойдется мне дороже кафедрального собора. — Мартен бесстрастно взглянул на Сару. — Такое ощущение, будто я в одиночку вытаскиваю Англию из финансовой ямы.

— Сплошные дела и никаких развлечений?

— Как-то раз выдался невероятно теплый день, и я осмотрел дом и прилегающие территории, даже искупался в пруду.

В голове у Сары возник непрошеный образ, как вода стекает по его твердому мускулистому телу, и грудь, на которую она обычно не обращала внимания, налилась тяжестью, так что корсаж стал невыносимо тесен.

Мартен наклонился к ней, встревожившись.

— Вы покраснели, мадемуазель. Вам нехорошо?

— Нет-нет, я в порядке, — хрипло возразила Сара. — Просто что-то вдруг стало жарко.

Мартен оглядел гостей, собравшихся за столом:

— Они определенно накаляют обстановку своими спорами.

— Да, Ментоны любят оживленную беседу, — согласилась Сара, радуясь, что Мартен заговорил о другом.

Оливия Ментон отчитывала за что-то маркиза Эксли, и Саре впервые довелось увидеть его улыбку. Даже собственная жена не изводила его с таким энтузиазмом, как эти две сестры. Он словно расцветал от их поддразниваний и насмешек.

— Почти похож на человека, а? — заметил Мартен, проследив за ее взглядом.

— Впервые вижу, чтобы он улыбался.

— Жена часто вызывает у него улыбку.

От его намека жар прилил к ее плотно сжатым бедрам, и Сара вдруг осознала, что Мартен как-то странно смотрит на нее: вопросительно, что ли. Ей пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем она смогла заговорить.

— Вы хорошо с ними знакомы?

— Несколько лет назад мы провели немало времени вместе на моем корабле. Это было непростое время для Эксли и его жены, теперь мы все знаем друг о друге слишком много, — признал Мартен, изогнув губы в странной усмешке. — Но хватит об этом. Хочу оставить за собой хоть один танец с вами на балу в вашу честь, пока их все не разберут.

Сара была ошеломлена столь беспрецедентным проявлением внимания.

— Может быть, еще один вальс? — предложил Мартен, когда пауза затянулась.

— Что ж… да, как пожелаете.

Его чувственные губы изогнулись в ленивой улыбке.

— Пусть будет вальс… для начала.

— Думаю, ты неплохо провел вечер? — спросил Хью во время короткого пути от Ментонов к Давенпорт-хаусу в его роскошной карете.

Мартен надеялся, что он не станет приставать к нему насчет родственников Сары. К счастью, леди Дафна избавила его от необходимости отвечать.

— Сэр Седрик проявил интерес к моей последней статье, Хью, и намерен прочесть ее на следующей встрече философского общества.

— Ты меня успокоила, дорогая. Я уже начал подозревать, что сэр Седрик имеет на тебя какие-то предосудительные виды. Он чуть не залез тебе на колени за обедом, а также в какой-то момент обмакнул локоть в твою тарелку.

Тому, о ком шла речь, было уже за восемьдесят, он носил очки с такими толстыми стеклами, что за ними не разглядеть глаз.

Леди Рамзи, похоже, не слушала мужа:

— Надо только доработать ту часть статьи, где говорится о Юме. Боюсь, я сделала там кое-какие излишне поспешные выводы.

— Это сэр Седрик имел наглость такое тебе сказать, любимая? Какой нахал! Вызвать его на дуэль?

Взгляд леди Рамзи остановился на муже и постепенно сфокусировался.

— Может, мне открыть дверь кареты, чтобы капитан Бушар мог вытолкнуть тебя наружу?

— Сказать кучеру, чтобы прибавил ходу, миледи? — охотно откликнулся Мартен.

Хью расхохотался, а Дафна перевела свой смущающий взгляд на Мартена.

— Надеюсь, вы будете на балу в честь мисс Фишер на следующей неделе, капитан. — Это был не вопрос.

Мартен перевел взгляд с леди Рамзи на ее мужа. Барон чуть пожал плечами, словно хотел сказать, что не имеет к этому никакого отношения. Мартен понятия не имел, о чем тот рассказывает жене: наверное, обо всем, учитывая, что он по уши в нее влюблен.

— Да, я уже договорился о вальсе с мадемуазель Фишер. Может, вы тоже окажете мне честь потанцевать со мной, леди Рамзи?

— С удовольствием, капитан Бушар. Вы очень искусный танцор.

Мартен подозревал, что она считает умение танцевать его единственным достижением, и задумался, считает ли она, что он достоин Сары. О чем леди Рамзи думает, если речь шла не о каком-нибудь давно скончавшемся философе, понять было сложно.

К счастью, они больше не говорили о Саре и остаток короткого пути обсуждали работы, которые ведутся в Оук-парке.