Когда явился Рамзи, Мартен старательно читал «Уэверли»[16], вооружившись английско-французским словарем. Барон бросил шляпу на ближайший столик и оглядел комнату, задержавшись взглядом на письменном столе, заваленном книгами и бумагами.

— Я смотрю, ты тут неплохо устроился.

— Этому месту не хватает прелестей заведения мадам Хенсли, но жить можно.

— Дафна распорядилась подготовить твои комнаты, — сообщил Хью, наливая им по бокалу бренди.

— Вы везде суете свой нос, как старуха, сэр Рамзи!

— Кто-то же должен этим заняться, друг мой. Когда ты наконец признаешься себе, что желаешь эту девчонку?

Мартен покраснел до корней волос. Его друг, в кои-то веки, не усмехался. К чему притворяться? Кроме того, Хью не успокоится, пока не добьется желаемого, как всегда и во всем.

— Что я могу ей предложить? — в раздумье проговорил Мартен, глядя на янтарную жидкость в бокале и вспоминая, как во время ссоры на корабле она открытым текстом сказала о своем к нему отношении.

— Себя.

— У вас хорошее чувство юмора. Увы, я сейчас не в настроении веселиться.

— Ты ведешь себя как последний идиот, причем к тому же слепой, если не видишь того, что у тебя перед носом. Она влюблена. Эта девушка благоразумна и обо всем имеет свое мнение. Просто скажи ей правду — уверен, что ей будет наплевать на твое прошлое.

— Но мне не наплевать! Думаете, мне хочется, чтобы она узнала, чем я занимался? Думаете, она будет на меня смотреть по-прежнему? Даже если для нее это не имеет значения, что скажет ее родня, а? Думаете, они с распростертыми объятиями примут в семью бывшего раба, убийцу и наложника?

— Об убийстве никто никогда не узнает.

— Это вы так говорите, потому что вам не приходилось строить жизнь на лжи, гадая, в какой момент рухнет основание этого сооружения.

— Так какой выход? Так и будешь бегать в постоянном страхе, что прошлое тебя настигнет?

Мартен аж затрясся от злости и процедил со всем возможным ядом:

— Легко вам раздавать советы, милорд! Вы чертов аристократ, богатый и титулованный, история рода которого уходит в глубину веков. Вы хоть и были рабом, но вы не рождены таковым: в ваших жилах течет благородная кровь. Вам не приходится жить в постоянном страхе, что опять станете рабом, если попадетесь в лапы кому следует. И, главное, вас никогда не продавали какому-нибудь старикашке как постельную забаву.

— Ты прекрасно знаешь, что сделали со мной люди султана, — проговорил Хью так тихо, что Мартен едва его расслышал.

Взглянув на своего наставника, он увидел ледяной холод в его единственном глазу. Да, Мартен знал, что произошло во дворце Хасана.

Повисшая между ними тишина была полна невысказанных слов и нераскрытых тайн.

Хью первым нарушил молчание:

— Ты не можешь допустить, чтобы Арман разрушил твою жизнь.

Мартен вздрогнул при упоминании ненавистного имени.

— Твой путь никогда не был легок, мой друг, но ты переживал кое-что и пострашнее, чем людская молва. Те, кто хоть что-то значат для тебя: твоя команда, я, Дафна, Сара, Мия, Эксли, другие, знают, чего ты достоин. Если кто-то станет тебя осуждать, значит, ему не место рядом с тобой, вот и все. Не выбрасывай из жизни тех, кто по-настоящему к тебе привязан, кто любит тебя.

— Я ей не нужен: она, как и ее родственники, хочет голландца.

Хью фыркнул:

— Не смеши! Вот кто ей точно не нужен, так это Грааф.

— Тогда почему она проводит с ним так много времени? — раздраженно спросил Мартен.

При мысли об этом работорговце внутри у него все скручивалось узлом от ярости.

— Да не она с ним: это он постоянно вокруг нее увивается, — а ей его просто жаль, или, возможно, от скуки. — Хью пожал плечами. — Одному богу известно, почему женщина поступает так, а не иначе.

— Жаль? Вы спятили, мой старый друг? Он аристократ и на короткой ноге с чертовым королем.

— Тебе, похоже, надо сменить очки, потому что ты слеп во всем, что касается Сары. Боже, да ее же вырастили христиане-миссионеры. Они верят во всепрощение несмотря ни на что, как и все истинные христиане. То, что она простила Граафа, вовсе не значит, что ей его не жаль, хотя его и правда стоит пожалеть — ты бы это понял, если бы мог видеть то, что есть, а не то, что тебе кажется. Она родилась и выросла в Африке. Неужели ты думаешь, что она станет уважать того, кто покупает и продает людей, которых она считает своим народом?

— Тогда почему она его защищает, как курица цыпленка, каждый раз, когда я хоть слово скажу в его адрес? Разве женщина так относится к мужчине, которого презирает?

Хью покачал головой и со стуком поставил пустой бокал на столик.

— Я не могу сидеть и выслушивать всю эту чепуху! Только полный идиот может не замечать, что она влюблена.

Мартен смотрел другу в спину, когда тот шел к двери. Бывший капитан знал своего друга лучше кого бы то ни было. Неужели он прав? Если он расскажет правду, сможет ли Сара с этим жить? А если эта жуткая правда выйдет наружу и о ней узнают все?

Мартен понимал, что убежать от прошлого невозможно. Теперь, когда война окончена, Англия будет все чаще и чаще вступать в контакт с его родной страной, так что так или иначе правда может открыться. Сумеет ли Сара закрыть глаза на то, что он делал?

Только она сама могла ответить на эти вопросы, но Мартен сомневался, что когда-нибудь решится ей их задать.

На урок верховой езды Мартен не явился. Сара была разочарована: ведь он мог бы прийти хотя бы ради того, чтобы показать свое превосходство и посмеяться над ней и Граафом. Сара уже отчаялась, но он наконец пришел.

Она поправляла одежду, когда Мартен подъехал к ним на огромном гнедом коне, остановился рядом с Мизом и что-то пробормотал, но она не расслышала. Хоть Сара особенно и не разбиралась в лошадях, но все же поняла, что конь Бушара — необычное животное.

— Какой красавец! — не смогла она скрыть восторга, когда Мартен остановился.

— Да, других таких нет. — Он с любовью погладил шею огромного животного, и конь прижался к его ладони, словно дружелюбный пес. — Его зовут Паша. Это конь Хью, но сегодня у него выходной — сможет хоть немного отдохнуть от такой громадины.

Саре показалось, что в глазах коня она увидела… неужели благодарность? Мартен указал на лошадь Сары.

— Где вы раздобыли эту костлявую клячу?

— Не каждому полагается конь, достойный короля.

Сара ненавидела его за то, что сейчас, в костюме для верховой езды, в начищенных до блеска сапогах и модной шляпе с высокой тульей, он был бесподобен и мог свести с ума любую даму. Неужели он всегда будет выглядеть так… соблазнительно?

Сара оторвала взгляд от его широких плеч и могучей груди и увидела Миза.

— Бушар сказал, что вы его пригласили присоединиться к нам и проверить, правильно ли я вас учу. — Его лицо было таким же напряженным, как его слова.

Сара хмуро покосилась на ухмылявшегося Бушара и повернулась к Граафу:

— Я вовсе не так выразилась, но раз уж он здесь, давайте проедемся втроем?

Мартен бросил поводья Мизу, и тот поймал их, потом элегантно спрыгнул с коня и приблизился к Саре, жестом приказав груму удалиться.

— Вы готовы?

Сара кивнула, и сильные руки подхватили ее и усадили в седло с ошеломляющей легкостью. Мартен ее уже отпустил, а она все еще чувствовала его руки у себя на талии, и восхитительное напряжение пульсировало у нее между ног.

Больше она не могла закрывать глаза на очевидное: ею владела похоть, — а то, что нисколько не переживала из-за этого, лишь подтверждало испорченность ее натуры.

Пока Мартен поправлял стремена и подпругу, Сара не могла оторвать взгляд от его сильных, затянутых в кожаные перчатки рук, которые касались ее тела, проникали в самые потаенные местечки и дарили восхитительное наслаждение.

— Вот так. Вам удобно? — спросил Мартен, даже не подозревая, какой эффект оказали его руки.

Сара, не в силах говорить, кивнула.

Мартен элегантно вскочил на огромного Пашу. Сара взглянула на Миза, и лицо его исказила ярость. Плохая была идея — кататься втроем. Мало кто мог бы хорошо смотреться рядом с Мартеном, и Миз это уже давно понял. Сара ощутила укол жалости к голландцу.

— Вы готовы, мадемуазель? — спросил Бушар.

Он сидел на своем коне так, словно прямо с рождения его туда посадили. Несмотря на свои габариты, он выглядел превосходно: легко держал поводья одной рукой, расслабленно положив вторую на обтянутое лосинами мускулистое бедро.

Сара неуверенно направила лошадь между мужчинами, и, когда стало ясно, что ни один из ее спутников не намерен прерывать неловкую тишину, спросила:

— Вы раньше катались верхом в Гайд-парке, капитан?

— Нечасто. У меня нет времени на подобные развлечения. А что насчет вас, капитан Грааф? — с усмешкой спросил Мартен хрупкого голландца из-за плеча Сары. — Вы неплохо держитесь в седле. Может, вы охотник?

— Да, я охочусь — вернее, охотился: в последнее время, с тех пор как поступил в университет, у меня почти нет на это времени. А вы, капитан?

По его скептическому тону было ясно, что он уже знает ответ.

— Я не люблю охотиться на беззащитных животных: предпочитаю дичь покрупнее.

Бледные щеки Граафа залила краска.

Сара лихорадочно соображала, о чем бы поговорить, чтобы избежать открытой ссоры.

— Чем вы занимались эти шесть дней, капитан?

Разве можно было более откровенно признаться в своих чувствах?

Губы Мартена медленно растянулись в ленивой улыбке, и Сара покраснела не меньше Граафа.

— Как мило с вашей стороны заметить мое отсутствие с такой точностью, мадемуазель.

— Это всего лишь правила хорошего тона, капитан. Знаете, кое-кому есть дело до окружающих.

Мартен улыбнулся:

— Я ездил по своим владениям.

— О… Так вы добрались туда и вернулись… Так быстро?

— Это была короткая поездка. Я хотел проверить, в каком состоянии дом и что потребуется, чтобы в нем можно было жить.

— Вы намерены переехать туда?

— Возможно, — протянул Мартен.

— А мне казалось, вы собирались уехать в Париж, — встрял Миз, и Сара только сейчас осознала, что совсем о нем позабыла.

— Мне лестно слышать, что вас так заботят мои планы на будущее, капитан. Но, возможно, вы спрашиваете потому, что беспокоитесь, дойдет ли до меня плата, которую обещали? Не волнуйтесь: мой агент, когда получит денежную компенсацию, сразу же перешлет ее мне.

Судя по тому, как побледнел Грааф, никакой компенсации не предвиделось.

— Так мерзко вести себя обязательно? — сердито шепнула Сара.

— Нет, конечно.

— Если не возражаете, Сара, займусь кое-какими делами, которые давно меня ждут, — сообщил Грааф и, не дожидаясь ответа, направил коня к главной тропе.

— Рад слышать, что он наконец-то займется делом, — заметил Мартен.

Сара внезапно расхохоталась, удивив саму себя.

— Так-то лучше.

— Это скорее смех сквозь слезы из-за вашего отвратительного поведения.

— Отвратительного? Потому что я напомнил ему про долг? Если он относит себя к высшей касте, то должен знать, что такое кодекс чести джентльмена. Увиливая от уплаты долга, голландец позорит себя и свою семью. Ну да бог с ним. Теперь можно поговорить о чем-нибудь другом.

— Например?

— Обо мне, о вас, о моем поместье, о том, чтобы вы навестили меня там — так, для начала.

— О? Вы собираетесь принимать гостей?

Мартен вздохнул:

— Боюсь, еще не скоро: Оук-парк пока не готов к такому.

— Оук-парк… какое чудесное название.

— Да, чудесное, — пробормотал Мартен, скользнув взглядом по ее губам и ниже, по всему телу, прежде чем вернуться к лицу. — Оук-парк расположен недалеко от Лессинг-холла. Хью с Дафной и мелюзгой будет удобно приезжать в гости. Неподалеку от дома имеется отличный пруд и речушка — идеальное место для двух сорванцов. Мне бы очень хотелось показать мой дом и вам, Сара.

Сара отвела глаза от его ласкающего взгляда. Что может значить это приглашение после того, как он столько времени избегал ее? Погрузившись в раздумья, она позабыла, что он все еще ждет ответа, пока не услышала покашливание.

— Ах да… Конечно, я с радостью навещу вас.

— Конечно.

Его ленивая улыбка сказала больше слов: он даже не сомневался в ответе.

Удаляясь от Гайд-парка легким галопом, Мартен обдумывал результаты своих сегодняшних действий. После встречи с Сарой и Граафом он испытывал смешанные эмоции — и облегчение, и раздражение. У него словно камень с души упал от осознания, что Сара относится к голландскому аристократу лишь с дружеской терпимостью, а раздражало то, что к нему самому она относится точно так же.

Его выводила из себя необходимость держаться от нее в стороне, после того как он узнал, что она почти каждый день катается верхом в парке в обществе Граафа.

На следующий день после бала у Эксли Хью посоветовал ему съездить на несколько дней в Оук-парк. Они были на аукционе Таттерсоллз, где барон выложил несусветную сумму за пару серых лошадей.

Мартен промолчал, но наставник пояснил:

— Сможешь посмотреть, что там и как, а заодно обдумать свои чувства к Саре и как к ней подступиться.

— Почему вы решили, что мне это нужно, старина?

— Возьми с собой Дженкинса, — предложил Хью, не отвечая на его вопрос.

— Зачем мне этот недотепа? Я и без него справлюсь.

— Джентльмен должен путешествовать в обществе слуги.

— Я не джентльмен.

— Для тех, чья судьба теперь зависит от тебя, ты джентльмен. Оук-парк — превосходное поместье. Постарайся быть его достойным.

Мартен стиснул зубы, разозлившись на барона за менторский тон.

— Возьми мою двуколку. Это будет отличная возможность проверить в деле Зевса и Аида.

— Кого?

— Моих новых лошадей. — Хью указал на резвых пегих коней, у которых был такой вид, словно они готовы любому отгрызть руку.

Судя по усмешке Рамзи, эти клички что-то для него значили. Наверняка это какая-то умная шутка. Мартен решил не доставлять ему удовольствия и не расспрашивать об этом.

Все же на следующее утро Хью был рад увидеть, что Мартен последовал его совету: взял его двуколку и вместе с Дженкинсом уехал осматривать поместье. Себе он, конечно, сказал, что уезжает ради того, чтобы избавиться от нравоучений наставника, хотя причина была в другом: надо наконец-то решить, что и как делать, или по крайней мере хорошенько над этим поразмыслить.

Несмотря на заявление Рамзи, Оук-парк вовсе не радовал глаз. Мартен прибыл в сумерках, и особняк казался старой развалиной. Он уже подумывал развернуться и уехать, но для этого уже было слишком поздно.

Присматривали за домом старики — семейная пара, которые жили здесь еще до того, как лорд проиграл дом в карты маркизу Эксли. Эксли, которому он служил загородной резиденцией, в свою очередь, несколько лет назад пожаловал поместье Мартену в награду за то, что тот, рискуя жизнью и кораблем, спас сына его супруги Габриеля от жестокого сводного брата: тот задумал его убить, чтобы не делиться наследством.

Выиграв поместье, Эксли вложил немалые средства в ремонт некоторых частей дома и строительство новой конюшни. Мартен тоже оплачивал кое-какой ремонт, получив наследство, но основные решения все же принимал Эксли. Две недели назад ситуация изменилась.

Маркиз решил, что пришло время сложить с себя полномочия доверенного лица Бушара и передать бразды правления ему самому. Теперь он сам мог решать, что с ним делать: сдать внаем, продать.

Мартен навестил поместье впервые за два года. К счастью, дом оказался приличнее, чем выглядел. Пожилая пара всегда держала наготове комнату на случай визита маркиза, так что Мартен провел ночь со всеми удобствами, а наутро с удовольствием позавтракал. Все было просто, но очень вкусно: вареные яйца, ростбиф и свежая выпечка. Наевшись до отвала, он направился в библиотеку, чтобы побеседовать с прислугой.

Комната была намного меньше библиотеки в Лессинг-холле, да и полки не блистали изобилием книг, и тем не менее внутри у Мартена екнуло от предвкушения: ведь теперь все эти книги принадлежат ему, и он может читать когда вздумается, не переживая из-за того, что пока у него получается очень медленно.

— Постарайтесь навести здесь порядок, — велел он пожилой паре. Наймите столько людей, сколько потребуется, для ремонта, для обустройства и наведения чистоты. Я также рассмотрю предложенные вами кандидатуры лакеев, грумов и кто там еще может понадобиться, а пока сам найму кухарку и управляющего.

Судя по стальному взгляду, которым его окинула миссис Браунли, решения принимала она.

— Наш старший сын отлично обращается с лошадьми, капитан. Раз уж у вас такая большая конюшня, вам понадобится конюх и грумы ему в помощь.

— Пусть ваш сын придет сегодня днем, и мы поговорим. Через два дня рано утром я отправляюсь в Лондон, так что, если вспомните еще что-то, требующее моего внимания, скажите мне до отъезда.

— Отъезда, мой… э-э, лор… капитан? — пробормотал старик, и Мартен нахмурился.

Похоже он серьезно болен. Сможет ли он и дальше служить дворецким или на эту должность тоже придется кого-то искать?

— Очень хорошо, капитан, — сказала миссис Браунли, словно прочла его мысли, присела в реверансе и утащила супруга, все еще смотревшего на Мартена, разинув рот.

Мартен не мог решить, как быть со стариком. Было, конечно, непродуманным решением ехать в такую даль верхом, чтобы остаться всего на несколько дней.

Отворив двустворчатые двери, он ступил на мощеную плиткой площадку, за которой простирались обширные сады. Открывшийся отсюда вид застал Мартена врасплох, и он замер, опершись о каменную балюстраду, чтобы насладиться зрелищем.

Эксли говорил, что этот особняк — наследие елизаветинских времен, но Мартен, к сожалению, в этом нисколько не разбирался. По-видимому, когда-то поместье могло похвастаться своими садами и затейливыми клумбами, но сейчас от них осталась только буйная зелень да несколько разросшихся самшитовых кустов.

Мартен отметил про себя, что надо бы найти садовника или каких-то рабочих, чтобы занимались территорией вокруг особняка. Будь он проклят, если позволит ему лежать в руинах. Пусть он бывший раб, убийца, торговец собственным телом, зато богат как Крез — даже богаче. Во время войны ему досталась немалая часть награбленного. Это не единственная его недвижимость: есть еще дом на побережье в Италии и дом в Шанхае. Его наставник Хью Редверс был твердо убежден, что земельные владения и недвижимость — самое прибыльное вложение денег, и Мартен стал покупать дома, но в них никогда не жил и, сказать по правде, не хотел жить. А вот с этим домом все было по-другому. Оглядывая разросшийся сад, Мартен ощущал странный покой. Может, здесь он мог бы жить? Но какого черта ему делать в елизаветинском особняке? Он даже закрыл глаза, пытаясь избавиться от дурацкого образа провинциального сквайра, но противный голосок в голове, сегодня особенно навязчивый, тут же подбросил предложения: «Женись на Саре и привези ее сюда, заведи детей, построй семейный очаг. Хватит убегать от прошлого, от своих страхов».

Мартен стиснул зубы в попытке подавить надежду, затеплившуюся было в груди. Лучше ни на что не надеяться. Этот образ в голове — всего лишь фантазия, мечта вроде тех, что помогали ему сохранить рассудок в годы рабства.

Клеймо на его руке, как обычно, заныло — неумолкающее напоминание о том дне, когда раскаленное докрасна железо обожгло не только его плоть, но и что-то глубоко внутри. Как и другие рабы на маленькой плантации, где он родился, Мартен еще в детстве получил татуировку вокруг предплечья. Он хоть и набил при первой же возможности новую поверх старой, но, если присмотреться, можно было разглядеть слово «Беннок». Это было имя его хозяина — отца, судя по всему.

Узнав, что его собираются продать, Мартен сбежал. Ему было лет двенадцать, и он пришел в ужас при мысли, что придется покинуть единственный дом, который знал. Он бежал куда глаза глядят, его поймали еще до того, как он добрался до границ плантации. Потом его так сильно избили, что он был весь в синяках и со сломанным ребром, но вскоре узнал, что все это ерунда по сравнению с тем, что его ожидало вскоре.

Когда он попытался бежать во второй раз, его не стали бить. Вместо этого тех, кто его растил и заботился о нем, заставили его держать, в то время как надзиратель-шотландец по имени Кларк, вынув из огня брусок раскаленного докрасна железа, приложил к его плечу. Рука была слишком маленькой для клейма, и часть буквы Р отсутствовала.

Мартен отвернулся и от воспоминания о горящей плоти, и от созерцания запущенного сада, потом захлопнул за собой двери с такой силой, словно это помогло бы похоронить собственное прошлое в запущенном саду вместе с бурьяном.

Вернувшись в библиотеку, Мартен подошел к большому письменному столу и принялся рассеянно выдвигать ящики, но нашел лишь старые бумаги и сломанные перья — обрывки чужой жизни. Задвинув ящики, он рухнул в кресло, сложив руки на животе. Рамзи прав: он желает Сару, и единственный способ ее получить — это брак. Ее богатые родственники, скорее всего, станут возражать, и он не может их винить за это. Он и сам не хотел бы видеть такого, как он, мужем своей дочери или племянницы, если бы таковые у него были. Связь с ним еще никому не шла на пользу.

Ледяной ужас пополз от живота к груди при одной лишь мысли, что придется пойти к двум банкирам с таким предложением. Он снова и снова представлял себе, как хватает Сару на руки и уносит к себе на корабль, чтобы увезти далеко-далеко. Он успел бы провернуть это, пока ее никто не хватился.

Мартен представил себе ее стройное тело и теплые карие глаза, кожу, мягкую и нежную, словно лепестки розы. Она мгновенно отзывалась на его прикосновения, и такого не могло бы случиться, если бы она ничего не чувствовала к нему.

При воспоминании о том недолгом времени, что они провели вместе, он ощутил тяжесть в паху и попытался пристроить пульсирующий член поудобнее, но в обтягивающих лосинах это было невозможно.

— Merde! — Он побарабанил пальцами по потертой столешнице.

Мартен устал удовлетворять себя рукой, точно зеленый мальчишка: его здоровье, в том числе сохранение рассудка, требовало, чтобы Сара приняла его предложение.

Он последует совету Рамзи и, оставив прошлое позади, начнет новую жизнь: станет ухаживать за Сарой, а тем временем отремонтирует Оук-парк и вернет ему былую красоту, чтобы не стыдно было предложить невесте поместье помимо самого себя.

А что, если этого окажется недостаточно? Его пальцы, постукивавшие по столу, разом замерли.

Да уж, об этом лучше даже не думать.