В цехе пахло лаком и древесной смолой. В широкие окна заглядывало заходящее солнце. На асфальтовом полу играли красноватые блики. Цех был высокий и просторный. Даже груды заготовок для ножек стульев терялись в его просторе.

Спиридон Матвеевич, лучший краснодеревец мебельного комбината, к концу смены ускорил темпы работы. Он вызвал на соревнование Петрова — знаменитого стахановца второго мебельного комбината — и сегодня должен был завершить годовую программу. Петров отстал на пятнадцать процентов. Но… бывает всякое, и Спиридону Матвеевичу хотелось несколько увеличить норму выработки. Спиридон Матвеевич любил иметь запасец. «Запас кармана не трет», — говаривал он. Да, кроме того, нынче в клубе вечер, на котором будут подводить итоги работы комбината за полугодие. Разве плохо получится, когда он назовет кругленькую цифру? Два года Петров держал первенство, а теперь первое место возьмет Спиридон Матвеевич. Иначе быть не может. Уж если брать обязательство, то и выполнять его надо.

— Давай, давай! — раскатистым баском покрикивал на ученика Спиридон Матвеевич. — Галок потом посчитаем. Шевелись!

И широко улыбался, отбрасывая в сторону готовые ножки.

Ученик вспотел, подтаскивая заготовки, но азарт охватил его. Шмыгая тонким облупленным носом, он как-то особенно легко и споро подхватывал заготовки, подкидывал, стремительно вытягивал руку и неожиданно осторожно клал бруски около Спиридона Матвеевича.

Когда прогудел гудок, Спиридон Матвеевич расправил занемевшие плечи, тряхнул волосами, в которых застряла древесная пыль, выключил мотор фуганка и дружески похлопал ученика по спине.

— Видал? Молодцы мы с тобой. Разве только Петров больше нашего сделал. Из молодых, а сильный специалист. Впрочем, не беда. Все равно потрудились на славу. А насчет Петюшки знать должен — мой ученик! Вот, как ты. Так же наше ремесленное кончал. А теперь… теперь, брат, учителю приходится поспешать за учеником.

Он поднял с пола оброненную ножку стула, полюбовался, подкинул и бросил на штабель.

— Это тебе не фунт изюму, работа краснодеревца Спиридона Матвеевича!

— Это-то верно, — хмуро произнес ученик. — Ты, дядя Спиридон, стараешься, первый стахановец, а вот распиловщик Степан Макарыч как нарочно сучклявые заготовки дает. Посмотри, все руки о сучки посшибал, — ученик раскрыл ладони, набитые мозолями.

— Пустяки. Заживет. Я бывало никогда домой целый не приходил. Мать ругается, а мне перед дружками гордость. Не зря небо копчу. Рабочий человек!.. А без сучков в нашем деле нельзя. Выкидывать заготовку жалко. Да и который сучок под лачком даже приятно выглядит. Однако пора под душ, домой еще надо забежать, переодеться и перекусить.

Спиридон Матвеевич с некоторым сожалением окинул взглядом цех и, высокий, широкоплечий, уверенной размашистой походкой направился к выходу.

— До завтра, — прищурившись, хлопал он по полированным станинам жесткой ладонью. — Завтра придумаем еще что-нибудь похлеще нынешнего. Есть одна расчудесная мыслишка!

Спиридон Матвеевич жил на самом берегу Волги и оттого, может быть, кроме своего ремесла, до страсти любил рыбачить. И сейчас он наверняка знал, что его окликнет из своего окна и позовет на рыбалку Никифор — слесарь с электроарматурного завода — задушевный друг, с которым еще в детстве тягался на переплыв Волги до песков. И всегда выходило — он от стремнины возвращался, а Никифор с песков дразнил его. Зато уж чинит! лодки Спиридон был мастак еще с тех пор. И сейчас он Никифора, надо сказать прямо, в мастерстве перещеголял.

Никифор уже сидел у окна и, завидев Спиридона Матвеевича, высунулся до половины и нетерпеливо поджидал, когда тот подойдет.

— Едем?! — крикнул он.

— Нет, — ответил Спиридон Матвеевич и медленно добавил. — На рыбалку успеем. А приглашаю я тебя в клуб. Премировать меня будут. Пойдешь?

Он оперся локтем на подоконник и глянул вниз. Улочка была маленькая, крутая на спуске, и сверху рыбачьи лодки, бороздившие Волгу, были похожи на черных майских жуков, упавших в воду и спешащих выбраться на берег. Вспомнив, как в прошлое воскресенье они с Никифором удачно зацепили матерого сома, Спиридон Матвеевич чуть было не поддался искушению отправиться на рыбалку, но во-время вспомнил о Петрове. Заспешив домой, он не позвонил к нему, и теперь в груди поднималось зудящее беспокойство. А вдруг Петров обогнал? Хоть на минуту, а в клуб заглянуть надо.

— Ну, пойдешь? — повторил он приглашение. — Мы недолго. Послушаем доклад директора, концерт. Драмколлектив наш выступит. И на Волгу.

Никифор некоторое время подумал и нехотя согласился.

— Вот и ладно, — обрадовался Спиридон Матвеевич. — Через полчасика забегай ко мне.

«Пусть-ка послушает, как дружка на высоту подымают!» — улыбнулся он, открывая дверь.

Ольга, жена, хотела было накрывать на стол, но он, возбужденный, остановил ее, велел одеваться и сам, скинув хлопчатобумажный пиджак, достал бритву.

— Куда пойдем-то? — спросила Ольга.

— На вечер, Олюшка. Премировать меня будут. А потом концерт и танцы. Ясно? Быстрей одевайся, а то, известное дело, всегда торжественную часть проодеваешься!

Он тщательно побрился, одел новый костюм и прилаживал черный галстук, когда пришел Никифор.

— Как раз, — подмигнул Спиридон Матвеевич, затягивая узел. — Шепну пару слов Ольге и отправимся, ждать ее не будем. Дорогу знает! Ольга! Оля! — крикнул он нарочно густым басом.

— Я же не глухая, — отозвалась жена. — Кричишь, как в цехе.

— Во-во! Разодолжи нам двадцаточку. Понимаешь? — Спиридон Матвеевич озорно щелкнул крепким желтым пальцем по шее. — В честь, так сказать, выполнения годового плана.

Спиридон Матвеевич сунул в карман деньги, поданные женой, и вышел с Никифором на улицу.

— Хорошо! — кивнул он на Волгу. — Каждый раз, как выйду, по-новому она глядит на меня.

— Вот бы и на рыбалку двинуть, — мечтательно протянул Никифор.

— Успеем. Не каждый день такое торжество. Кстати, побываешь хоть раз у нас на вечере, посмотришь, как твоего приятеля чествуют!

Когда они пришли в клуб, народу было много. В зрительном зале, сверкая лаком, выстроились длинные ряды новеньких, ярко-желтых стульев. Оттого зал выглядел нарядным и праздничным.

— Чувствуешь? — хлопнул Спиридон Матвеевич по спинке стула. — Чудеса, а не стулья делаем.

— Хороши! — искренне подтвердил Никифор. — Однако я тут и свое кое-что вижу. Неплохие люстры? А?

— Ничего. Очень даже порядочные, — подтвердил Спиридон Матвеевич, окидывая зал взглядом рачительною хозяина. — Садись, — спохватился он, — в ногах правды нет.

Никифор сел, а Спиридон Матвеевич, высокий, плечистый, отыскал взглядом Петрова, сдержанно кивнул ему головой и не удержался, спросил, сколько тот дал процентов. Выслушав ответ, с гордостью одобрил ученика.

Петров отстал от него всего на семь процентов. В дальнейшем, одним словом, предстояла горячая пора.

— Садись, — потянул его за рукав Никифор. — В ногах правды нет.

— Верно, — засмеялся Спиридон Матвеевич и с размаха сел рядом.

И тут случилось то, что на всю жизнь осталось позорным воспоминанием: ножка стула крякнула и подломилась. Спиридон Матвеевич упал и, неловко подымаясь, схватил отскочивший под ноги Никифору обломок. Когда он поднялся и посмотрел на обломок, то увидел половинку коричневого сучка, пересекавшего всю толщину ножки.

— Сучок, — шевельнул побелевшими губами Спиридон Матвеевич.

Никифор улыбнулся над растерянным приятелем, а за спиной откровенно захохотали.

— Экспонатик прямо на выставку, — крикнул кто-то тонким голосом, захлебываясь от смеха.

Спиридон Матвеевич потемнел и, не слушая, что ему говорит Никифор, выскочил из зала, с силой захлопнув дверь.

— Повеселился, — закусил он жесткие губы. — Наплясался! На всю область ославился. — Он скрипнул зубами. — Куда глаза от стыда девать, а? Их ты, мать честная! — он с силой хлопнул костистым кулаком по ладони. Зябко передернул плечами. Тень, большая и уродливая, прыгала в свете фонарей.

— Сам виноват. Сам, — бесился он. — Проморгал, прохлопал, сомятина, сучок! Не работа — игрушка. Давай, подавай, Колька! Выбирать — время терять!

Хмель от выпитой стопки ударил в голову.

— Потерял! Всю славу по полу растерял! Есть теперь у Никифора крючок за сердце цеплять. Хороши, дескать, у тебя, Спиридон Матвеевич, стулья, садись — за землю держись!

Он то сдвигал ожесточенно кепку на затылок, то стягивал ее на лоб, то почти бежал, пытаясь остудить горячее тело, то сразу замедлял шаг.

— Нет, конечно, не обязательно мой сучок в этот стул попал, — успокаивал он себя. — А не твой, почему товарища не надоумил без сучков обходиться? Твой, твой сучок, Спиридон Матвеевич. В твоей душе сучок был. Ан и обломился! При всем честном народе!

— Эх, — с досадой проговорил Спиридон Матвеевич. — Голова непутевая, не захотелось на рыбалку ехать'!.. — он сплюнул, постоял возле дома, сжимая кулаки, поглядел на черную Волгу, потряс головой, стараясь отделаться от воспоминания о своем падении и бешено заколотил в дверь.

Жена, в светлом шелковом платье, красивая от волнения, испуганно открыла дверь.

— Что случилось? — отступив, спросила она. — А я к тебе собралась итти, — вдруг беспомощно улыбаясь, добавила она.

— Лучше ужинать собери, — буркнул Спиридон Матвеевич, досадуя на себя за грубость, жалея о том, что испортил вечер и жене, всегда снисходительной и ласковой к нему. За четыре года ни разу грубого слова не сказал, а тут… И все сучок виноват. Он поднял брови, заглянул искоса в зеркало и рванул галстук, не желавший развязываться.

«Вот и повеселились!» — закусил он губу, внимательно рассматривая на тяжелом квадратном подбородке маленький прыщик.

Ольга собрала на стол. Спиридон Матвеевич хлебнул ложку горячих, густых щей и отодвинул тарелку.

— С Никифором поссорился? — спросила, улыбнувшись, Ольга, зная крутой во хмелю нрав мужа.

— Поругался, — вяло проговорил Спиридон Матвеевич. — Да чего ты прилипла ко мне? — закричал он. Рывком встал из-за стола и, как был в костюме, упал на диван лицом к спинке.

Ему хотелось побежать в комбинат, схватить сучковатые заготовки, узнать, какая партия пошла на стулья для клуба. Да нет, разве этим вину с себя снимешь? Все равно виноват… Он ворочался, чувствуя вопрошающий взгляд жены, тыкал кулаком в жесткую диванную подушку, но рассказать о случившемся было совестно. Конечно, было бы легче, да жалости он терпеть не мог.

Ольга, постояв с минуту, покачала головой, убрала со стола терелки и ушла в спальню.

Утром Спиридон Матвеевич, изломанный от неудобного сна, скинул измятый костюм, одел спецовку, согрел завтрак, поел. Осторожно, чувствуя себя глубоко виноватым, поцеловал Ольгу в щеку и выбрался на улицу. Когда поднимался по крутому взгорью, опустил голову и постарался как можно быстрее пройти мимо дома Никифора.

«В окно, наверное, глядит», — вздохнул он, заворачивая за угол на широкий спуск. Стали попадаться товарищи по работе. Ему стыдно было смотреть им в лицо, делать вид, что ничего не случилось, находить на лицах и в глазах сочувствие и мучительно думать: «Большую ошибку в жизни совершил. Хотел в стахановцы сквозь дупло трухлявое попасть».

А на заводском дворе его остановил бухгалтер.

— Куда же ты вчера исчез? Зайди, получи свою премию, — добродушно сказал он.

Спиридон Матвеевич опустил голову и швырнул носком ботинка блестящий камешек.

— Надо будет, без приглашенья приду, — сказал он, покосившись на бухгалтера. — И вообще… с премией подождать надо, — запинаясь, добавил он, — неправильно мне премия назначена… Стыдно людям в глаза смотреть!..

Он грузно повернулся и пошел в цех.

Ученик уже был на месте и носил из распиловочного цеха заготовки.

Спиридон Матвеевич глубоко вдохнул привычный с детства свежий запах смолки и поманил ученика.

— Вот что, — кивнул он на заготовки, — с сучками не подавай. И что я тебе сказал насчет красоты сучков, забудь на всю жизнь… Под горячую руку ерунду сморозил. Учиться, брат, надо высокого качества мебель делать. Понял? Липовые мы с тобой ударники были… Вот какая штука… Всю ночь не спал, а кое-что придумал… По-новому будем работать…

Спиридон Матвеевич ласково погладил ученика по голове и отправился к технологу цеха.