— Стахановец?

Гаврила Александрович потер переносицу, покосился на врача. Он был озадачен таким вопросом. В родном городе его никогда об этом не спрашивали. Это само собой разумелось. Помедлив с ответом, он с достоинством сказал:

— Стахановец. Двести! Двести, значит, процентов имею за плечами.

И улыбнулся, вспомнив, как жена, завидев его из окна домика, стоящего на краю города, говорила племяннице: «Идет мой стахановец, а стол у нас еще не накрыт!»

И уж в сенях слышал вздрагивающий шопот: «Опять серебряную ложку подала? Деревянную он любит!»

Гаврила Александрович вздохнул и покосился на врача. Врач, круглолицый, в белой шапочке на розовой выбритой маковке, понимающе помахал ручкой и, тронув толстым пальцем пухлую загорелую шеку, спросил, с какого завода прибыл в санаторий стахановец Морозов.

Гаврила Александрович махнул рукой и нехотя ответил:

— С обувной фабрики номер три.

— Гм… знаю, знаю такую фабрику, — протянул врач. — Она и сейчас так же плохо работает, как в прошлом году?

— Какая о фабрике речь? Фабрика, действительно, плана не выполняет, да и брачок иногда обнаруживается, — смущенно проговорил Гаврила Александрович. -

Про фабрику хвалиться нечем. Да вы о моей профессии спросили бы, тут я кое-что интересного могу рассказать! — с повеселевшим лицом продолжал он. — Слава богу, Морозовы три поколения ходят в заготовщиках, а это не комар начихал! А фабрика что! Я на ней работаю всего четыре года. Пригласили.

— Тэ-э-к! — врач скрипнул пером, сделав завитушку на своей росписи, и довольно холодным тоном приказал Гавриле Александровичу отправляться в ванну.

Гавриле Александровичу хотелось поговорить с доктором о своей ценной и редкой профессии, о Волге, и он был не только удивлен сухостью врача, но оскорблен и озадачен.

— Ишь ты, умный! — бормотал он, шаркая по светлому коридору натруженными ногами. — Небось о себе битых полчаса толковал, а тут на-ка…

Он разгладил седые усы и осторожно вошел в ванную, выложенную белыми изразцами.

Ванна привела Гаврилу Александровича в благодушное настроение. Он долго и истово обливал себя горячей водой и, приседая, приговаривал:

— С гуся вода! Ух, ты! С гуся вода!

Из ванной он вышел повеселевший и бодро пошел в след за санаторной сестрой, которая провела его в обширную комнату и предложила с дороги отдохнуть.

— Полежите часок, а уж после ужина полностью включитесь в санаторный режим, — сказала сестра и оставила его одного.

Гаврила Александрович снял халат, погладил узкую ребристую грудь и, весело подмигнув себе в зеркало, лег на прохладные простыни.

Вечером, расчесав белые пушистые усы, Гаврила Александрович вышел на веранду. Необычная природа юга не заинтересовала его. Он равнодушно посмотрел на темные кипарисы, на сухой терн и решил, что вид на Жигули в тысячу раз лучше. Гаврила Александрович вспомнил свой садик, густые кусты малины и сокрушенно вздохнул. Его внимание привлекли отдыхающие, которые, расположившись в плетеных креслах, вели оживленную беседу.

Гаврила Александрович прислушался к разговору и, поняв, что речь идет о профессиях, направился к кружку.

— А-а-а! В нашем полку прибыло! — протянул старик с рыжей бородкой. — Садитесь! — он придвинул кресло. — Для вас освободилось — уехал владелец. Уралец. Сталевар. Душевный был человек. Издалека?

— Волжский! — ответил Гаврила Александрович, поудобнее усаживаясь в хрустящее кресло.

— Земляк! — обрадовался старик. — А я из Сталинграда. Выходит, быть нам с тобой в компании, а то, видишь, все из разных мест, — кивнул он головой на сидящих, — из Украины, Москвы и даже Камчатки! И каждый про свое толкует. А мы уж про Волгу-матушку, глядишь, в наших беседах помянем! Да про стерлядку. Люблю, грешный человек, ушицей побаловаться! А? Эдак мелкой рыбешки в котелок положишь, отваришь, наварчик сольешь в чистую посудинку и стерлядки запустишь. Перчику, лучку, пшенца положишь. Э-э-х! — смачно крякнул старик и от удовольствия даже глаза закрыл. — Еле дождешься, когда она, неладная, вскипит!

Все засмеялись.

Худощавый паренек с нетерпением дождался, когда Гаврила Александрович познакомился со всеми, и, обращаясь к старику, горячо продолжал:

— Ты, папаша, можешь и не верить, а наша шахта БИС-2 в прошлом месяце перекрыла норму сорокового года в полтора раза!

— Ах, ты все о том! — погладил старик бороду. — А я было о рыбалке размечтался,

— Да вот, о том…

— Напрасно. Ты вот попробуй в три месяца шестиэтажную махину поставить, тогда и в спор-разговор вступай! Верно, земляк? — качнул головой в сторону Гаврилы Александровича старик, и, как бы говоря: «Теперь нас двое. Туго спорщику придется!» — обвел всех хитрым взглядом.

— Оно конечно! — подтвердил Гаврила Александрович, — волжские разве кому уступят! Я вот, к примеру, заготовщик и могу не заготовочку, а чудеса в решете сделать, дай только материалец подходящий! — он сел на любимого конька и готов был произнести целую речь, но шахтер его прервал.

— И заготовки и строительство, может быть, и серьезное дело, но если бы вы порубали уголь, тогда бы узнали, где настоящее искусство скрыто!

— Согласен, — прищурился Гаврила Александрович, — каждый на своем стоит. Твоя задача — установить машину и покуривай. Слыхал про механизацию шахт! А я этими руками, — тут Гаврила Александрович показал ладони с тонкой паутиной порезов, — не смотри щуплый, ежедневно двести процентов выкраиваю! А приеду и все двести пятьдесят дам!

— Интересно, — протянул парень, чувствуя, что слушатели стали более внимательно относиться к словам Гаврилы Александровича, — а откуда вы приехали?

— Сказывал уж… волжский. Приезжай, малинкой угощу, — откинулся на спинку кресла Гаврила Александрович и сдвинул густые белые брови.

Сталинградец поощрительно улыбнулся, кивнул головой, — знай, мол, наших!

— Из какой-нибудь артели? — усмехнулся парень.

— Из артели? Нет, ошибся, — Гаврила Александрович победоносно оглядел всех и раздельно произнес. — Я с фабрики номер три! До трех сотен народу в одной только моей смене работает! Посчитай-ка, сколько всех в трех сменах?! Чуешь?

— М-д-а-а, — тряхнул головой шахтер. — С фабрики номер три? Это не с той ли самой, которая не выполняет плана и выпускает тридцать процентов брака?

— Да, — подтвердил Гаврила Александрович и сразу густо покраснел. Ему стало неловко, и он повернулся к земляку в надежде найти защиту у него. Но тот, словно не замечая обращенного к нему взгляда, внимательно рассматривал желтый ноготь большого пальца. «В конце концов, разве он, Гаврила Александрович, виноват в плохой работе фабрики? Ничего подобного. Я сдаю свою продукцию только отличного качества, а дальше как дело идет, меня мало интересует!» — напряженно думал Гаврила Александрович.

А шахтер нахмурился:

— Позор, а не фабрика. В газете читаешь про ваши подвиги, диву даешься — чего вы там делаете? Никакого порядка!

— Почему же? — возразил Гаврила Александрович неуверенно, — порядок есть, — кожу плохую завозят!

— Кожу? А если, скажем, подошву плохо прошивают? Тоже сырье виновато? Нет, если не хотите качеством заниматься, кожа не виновата. Вам, например, советую заглянуть в соседние цехи да помочь молодым. А то на одних заготовках далеко не уедешь! — шахтер встал. — Спать пора. — Он улыбнулся и, стуча каблуками, пересек веранду и скрылся в темноте.

С уходом шахтера разговор как-то не клеился. Поговорили о погоде, урожае, о завтрашней прогулке в горы и вскоре собеседники стали расходиться.

Земляк, неловко зацепив ногой кресло, тоже поднялся.

— А вы-то куда? Рано еще, — остановил его Гаврила Александрович.

— Да уж пойду, — зашаркал туфлями старик. — Вставать рано придется. И вам советую. Горы, это не шутка. Был раз, изломался весь, а все-таки тянет. Помирать стану, а такую красоту не забуду? Воздух — одна сласть, а море-то, море! — он восторженно махнул рукой.

Гаврила Александрович не поверил земляку и долго сидел в мягкой темноте южной ночи и недоумевал, почему собеседники так рано разошлись.

«Все у меня как будто в порядке, — думал он. — И уж, конечно, я ни шахтером, ни строителем быть не собираюсь; пусть и неприметная моя профессия, а без нее находишься без сапог! Шахтер! Ишь ты! А как небось сапоги надевать, так подай их Гаврила Александрович! То-то!» Ему взгрустнулось и потянуло домой в веселый садик, где было все гораздо проще.»Заборчик-то поднимут ли выше? Догадаются ли? — забеспокоился он. — Гляди, соседская коза вишню обгложет».

Он встал, прошелся по полукруглой веранде, заглянул через перила в темный сад, откуда слышался сдержанный смех, и, чувствуя, как благодушное настроение исчезает, оставляя место неудовлетворенности и досаде, отправился спать. Однако ему долго не удавалось заснуть. Странное поведение собеседников, людей еще мало ему знакомых, все больше и больше беспокоило его. «Ну, хорошо, фабрика плана не выполняет, а я тут при чем? И молодым помогал, если приходили. Не мне же, старику, итти к ним на поклон. Учить, мол, пришел», — ворочаясь с боку на бок, думал он. «Ничего не пойму! Да и шахтер, смотри, насмешку устроил».

— Ар-те-ель, — протянул он вслух. — Непорядок! Молодо-зелено, а туда же с рассуждениями!

Утром Гаврила Александрович нашел земляка со вчерашними собеседниками.

— Эге! Не по-нашему, долго спишь, — засмеялся старик. — Собирайся скорее, а то уедем, за целый день тоской изойдешь.

— А чего собираться-то? — ответил Гаврила Александрович, обрадованный исчезновением вчерашней натянутости. — Я готов!

Старик хитро поглядел на него.

— По горам, видать, не лазил! Свои туфли иди на скороходы обменяй.

— А чем же мои хуже? — помрачнел Гаврила Александрович, приняв слова старика за насмешку. — Сам делал!

— Ну, если хочешь без подошв домой притти, твоя печаль. А все-таки посоветовал бы сменить.

— Без советов обойдусь, — отрезал Гаврила Александрович.

— На их фабрике советов не слушают, — улыбнулся шахтер.

— Развелись, ненароком, желторотые птенцы, которые курицу учить собрались, — покраснел Гаврила Александрович, обращаясь исключительно к земляку.

Земляк махнул рукой.

— Он у нас всегда в ершах ходит, не обращай внимания. Поживешь с недельку — привыкнешь.

Но уж Гаврилу Александровича успокоить было трудно. Он твердо решил в душе, что над ним смеются, и, когда массовик стал рассаживать отдыхающих в автобус, отошел в сторону и на приглашение садиться буркнул:

— Куда тут старикам но горам лазить, мне и здесь хорошо!

Когда голубой автобус выехал за воротa, Гаврила Александрович пожалел было что не поехал, но потом, глянув на свои желтые фасонные туфли, заложил руки за спину и медленно двинулся по пустой широкой аллее в глубину сада.

Утренняя прохлада сменилась томительной жарой.

«А в горах, наверное, хорошо сейчас», — вздохнул Гаврила Александрович, вытирая платком лицо и шею. Время тянулось непривычно медленно, томительно до одури.

«А все из-за фабрики. Да нет, при чем тут фабрика? Мои заготовки на всю Волгу славятся, а до других цехов какое мне дело? Разве я директор?» — Гаврила Александрович вдруг остановился. Ему припомнилось, как вчера шахтер с гордостью говорил не о лаве, не об участке, не о своей работе, а о всей шахте! А почему, почему? Потому что план перевыполняют!

И Гаврила Александрович с горечью вздохнул.

«Теперь, небось, пошивочный с заготовочным ругаются. Конец месяца. Как уезжал, заготовка отставала… А могли бы, ох, могли бы план выполнить! И брак… Был бы порядок, не рвались бы, не гнались за количеством в конце месяца… А теперь вот люди насмехаются. Ни дед, ни отец насмешек не слыхивали, а сыну на старости лет услышать довелось!» — он пожал сухими покатыми плечами. «И жена тоже, собирала в дорогу, называется! Говорил, положи русскую рубаху, так нет, с воротничками сунула!» Он дернул воротник и в сотый раз вытер жилистую шею влажным платком.

Сестра нашла его в самой дальней аллее. Он понуро побрел в столовую и за обедом нехотя ел, а как только заслышал шум подъезжающего автобуса, скрылся в своей комнате.

Через открытое окно Гаврила Александрович услыхал веселые голоса, смех.

«Обо мне и думать забыли, — потеребил он усы. — Да кому я нужен?»

В комнате было душно. Мысль ворочалась вяло, как будто в голове растягивалась липкая патока. Хотелось к товарищам и в то же время останавливал колючий взгляд шахтера.

«Молод, молод, а не подступишься к нему, крутом, шельмец, прав!»

Сдвинув на край стола вазу с цветами, Гаврила Александрович устало облокотился и долго-долго покачивал головой в такт своим мыслям. Потом стал писать жене письмо. Писал медленно. Пальцы дрожали, и перо прыгало по бумаге, как тупой нож по коже.

«Насчет еды, Матвеевна, не заботься, — писал он жене. — Здесь только птичьего молока нет. А еще тебе сообщаю, стал, значит, я не стахановцем. И все из-за Гришки, начальника ОТК, и других прочих бракоделов, потому как я тут представляю вроде фабрику, то на меня и все шишки. А я был душевно спокоен за свои успехи, а мне про других ненароком напомнили. Жив я и здоров, передай нашим фабричным, кого увидишь, привет, а заодно добавь, чтоб ни дна им ни покрышки, бракоделам. Приеду, длинный разговор затею. А пока до свидания!»

Гаврила Александрович хотел было вложить письмо в конверт, но, подумав, добавил: «Может, в скорости вернусь. Какая жизнь, если из-за фабрики хлеб поперек горла становится! А потом, подняла ты забор или нет? Соседу напомни, чтобы козу непременно привязывал. Малину-то, малину обери как следует. А русскую рубаху нашел на дне сундучка. Ладно уж». Он крупно расписался и отнес письмо в почтовый ящик.

А вечером к нему зашел земляк.

— Заскучал? — громко говорил он. — То-то же! Говорил, ехать надо, а ты заупрямился, как конь норовистый. Гляжу — нет за ужином волгаря. Дай-ка, думаю, зайду, в шашки партишку сгоняю. Охотник я до шашек.

— Можно, — обрадовался Гаврила Александрович и приходу земляка и возможности в игре забыть свои неприятные мысли.

Играл он с азартом, ни впервые в жизни делал грубые промахи и с позором проиграл подряд три партии.

А все потому, что увлекся и целый вечер рассказывал земляку о непорядках на фабрике и о том, какие меры примет он, чтобы его фабрика выполняла план и давала отличную обувь.