Сначала его подозрения упали на настоятеля, поскольку именно он доставил семье семя веосоара, утверждая, что это легендарный Львиный Бивень. Тем не менее, когда Тама вызвал настоятеля в передние покои усадьбы для допроса и разъяснил ему суть дела, тот упал на колени, извиняясь и отрицая свою вину.

— Я понятия не имел, сэр! — воскликнул настоятель. — Я не знал, что предмет, который мы нашли, был каким-то проклятым предметом! И уж точно не зародышем какого-то ужасного паразита!

— Мне сказали, что вы не балуетесь реликизмом, сэр. Для меня странно, что вы делаете это сейчас, чтобы доставить такую ​​опасную вещь этой семье.

— Я обнаружил его в наших склепах и решил, что он подлинный! Он очень похож на бивень, верно? И на нем была такая табличка! Возможно, какой-то древний дурак допустил эту ошибку. Я проклинаю человека за то, что он спрятал его, чтобы я мог его найти!

— Я отмечаю, что несколько гостей отметили, что на протяжении всего романа вы часто смотрели на жениха. Выражение лица варьировалось от холодности до откровенной ненависти. (Ибо к этому моменту Тама допросил многих гостей, или, по крайней мере, тех, кто еще был доступен ему.)

— Это так, сэр. Но это тоже было невинно! Картаны делали ежегодные пожертвования моему монастырю и святилищу, которое мы поддерживаем, но Калдор Картан ясно дал мне понять, что, когда он унаследует усадьбу, он прекратит эту практику. Его не интересовали вопросы веры или мир, стоящий за миром. Я пытался убедить его пересмотреть свое решение, но его разум не поколебался.

— Однако вы понимаете, настоятель, что это достаточная причина, чтобы убить.

— Что я получу от этого? Смерть Калдора не гарантирует, что его семья продолжит делать пожертвования. Более того, я стану непосредственным подозреваемым! Я был бы сумасшедшим дураком, если бы решился на такое. Более того — я был со своими сопровождающими весь вечер на церемонии. Они скажут вам, что я не ускользал, чтобы добыть супружеские простыни из залов для слуг!

Тама так и сделал и допросил всех, кто был рядом с настоятелем в ту ночь. Они подтвердили, что это правда, предоставив ему надежное алиби на весь вечер. Даже если настоятель Мабак был тем, кто доставил проклятого веосоара в усадьбу Картан, не он разбудил его и заставил убить Калдора и Нарам.

Затем капитан Тама перешел к Привану Дане, молодому человеку, который когда-то ухаживал за мертвой невестой, Нарам. Приван предстал перед нашим добрым расследователем унылым и бледным, как будто это он, а не его возлюбленная, заразилась проклятыми мухами.

— Я бы не сделал ничего подобного! — воскликнул Приван, когда Тама разъяснил свою позицию. — Может быть, у меня и есть причина желать смерти Калдору, но я бы никогда не пожелал вреда милой Нарам!

— Так ли это? Мне сказали, что она очень энергично совокупилась с Калдором и, похоже, ей понравился этот опыт. Ревнивые мужчины поступали гораздо хуже после такого опыта. Действительно, это провал нашего пола.

— Я бы никогда не сделал этого с ней! Я поклонялся самой земле, по которой она ходила! У меня на стене красуется ее портрет! Я обожал и уважал ее так, как будто она была не человеком, а божественным воплощением. Мое сердце болит, узнав, какую жертву она принесла. (Я сейчас уточню, что излагаю показания Привана именно так. Именно таким отвратительно слащавым был этот мальчик.)

— Жертву? Что вы имеете в виду? — спросил Тама.

Здесь Приван стал сопротивляться.

— Я не скажу. Я не стану порочить ее имя, не тогда, когда ее тело еще теплое.

— Я добьюсь правды так или иначе, сэр. Вы можете сказать мне ее прямо, или другие с радостью предложат ее, украшенную злой ложью, которая принесет гораздо больший вред.

Потрясенный, Приван сдался.

Он рассказал, что у его семьи было много контактов и союзников в ростовщических кругах Империи. Они незаметно дали понять Привану, что было бы лучше, если он не будет добиваться руки Нарам, поскольку ее семья сделала значительные долги после некоторых неразумных вложений.

— Но ее красота была такова, — заявил Приван, — что я все равно пытался добиться ее руки!

— Теперь вы предполагаете, что семья Нарам находилась в каком-то финансовом затруднении?

— Так мне это было сообщено, в тайне.

— И вы верите, что Нарам вышла замуж за Картана ради денег?

— Мне страшно думать об этом. Но даже прекрасные создания этого мира должны уступать потребностям в основном капитале и процентах, правда?

— Могли ли родители Калдора знать о ситуации в семье Нарам?

— Может быть, и так, я полагаю. Но у клана Картан так много денег, что их это не беспокоит. Если бы они узнали об этом, они, вероятно, восприняли бы это как, скажем, цену за приобретение особенно прекрасного произведения искусства. Независимо от того, признавали они это или нет, они знали, что Нарам была бы всего лишь одним экспонатом в обширной коллекции Калдора.

Тама рассудил, что это так. И, кроме того, он не мог понять, почему Картаны убили своего сына вместе с его невестой. Он отбросил эту теорию и пошел дальше.

Затем он попросил у Привана алиби, которое мальчик с готовностью дал: после длительных супружеских обрядов он пробыл там ровно столько, сколько нужно для приличия, но затем удалился со своей свитой в ближайшую гостиницу. Его показания подтвердились, поскольку трактирщик сказал Таме, что слышал, как мальчик плакал до самого утра. У Привана Дане явно не было времени вернуться в усадьбу под дождем, вытащить грязные простыни из корзины и использовать их, чтобы стимулировать аппетит веосоара.

(Кстати об аппетите, подай, пожалуйста, горшочек с соленой рыбой. У меня пересохло горло, и обычной воды не хватит. Если это раздражает твой пищевод, мальчик, я разрешаю тебе высунуть голову из окна, пока я не утолю жажду. Хотя она может провисеть довольно долго! Чувствую, я сама осушу весь горшочек.)

Затем Тама допросил капитана Атимо. Капитан предстала перед ним, настолько взбаламученная чрезмерным употреблением алкоголя, что ей было трудно даже сидеть в кресле. Тама обратил внимание и на запах женщины: «От нее пахло осадками очень испорченной старой бочки с вином, а также едкими нотками мочи».

Он спросил о ее движениях и действиях прошлой ночью.

— Я ничего не помню, — хрипло сказала Атимо.

— Ничего?

— Да. Ничего. Я перестаралась. Та ночь кажется мне сплошным вихрем. Я помню огни и вкус рвоты. Это все.

Это, как узнал Тама, было вполне правдоподобным: Атимо изо всех сил пыталась удержаться на ногах в начале церемонии, а тем более позднее вечером, когда каждый гость был по уши в своих чашках.

— В какой-то момент, — сказал Тама, — вы подошли к невесте и спросили ее о чем-то. Она не хотела с вами разговаривать. Вы помните это?

— Нет, я же сказала вам, что ничего не помню.

— Можете ли вы объяснить, почему вы это сделали, даже если вы не помните?

Атимо заколебалась.

— Я должен узнать, — сказал Тама. — Иначе ваше положение в Империи окажется в опасности.

— Я выросла здесь, — призналась она. — Раньше, прежде чем я стала служить императору, я... я была наставником. Для семьи. Для семьи Нарам. Для нее.

— И?

— И… у меня были отношения.

— С кем? — спросил Тама. (Ибо в этом отношении он не был самым быстрым парнем в мире.)

— С Нарам, — тихо ответила Атимо.

— Ох, — сказал Тама.

Здесь в своих записях Тама выворачивается наизнанку, заявляя, что обычно никогда бы не подумал о таком акте между двумя женщинами — гомосексуальность, к сожалению, часто осуждается среди народа Ратраса даже по сей день, — и ясно дает понять, что просто детализирует показания Атимо. Это продолжается буквально на многих страницах. Это жалкое ворчание. Я это пропущу.

— Значит, вы причисляете себя к поклонникам Нарам? — спросил Тама дальше. — И поэтому вы подошли к ней и заговорили с ней?

— Я не знаю, почему я подошла к ней или что-то ей сказала. Но, полагаю, если бы я это сделала, то спросила бы ее. Я, вероятно, спросила бы, значило ли для нее что-нибудь наше время вместе.

— Нарам махнула рукой и не ответила. Что такой ответ значил бы для вас?

Атимо моргнула.

— Не знаю. Не могу сказать.

Затем Тама объяснил ей природу убийства: веосоар, простыни и молодожены превратились в живые ульи.

— Я ничего об этом не знаю, — сказала Атимо. — Вообще ничего. Совсем ничего. Я даже не помню, чтобы вообще видела этот бивень.

Однако он заметил, что она плакала, когда говорила это.

Наконец, Тама приступил к задаче, которой он боялся больше всего: допросу слуг. Всех их, и слуг всех гостей.

Конечно, в наши дни мы с тобой, Дин, на самом деле начинаем со слуг и в последнюю очередь подходим к тем, кто у власти; ибо слуги видят все, так как их хозяева считают их не более чем бездумными функционерами, и поэтому сбрасывают при них маски вежливости; и, более того, слугам поручают задачи, которые ставят их в ситуации большого знания и уязвимости. Именно те, кто поддерживает сложное предприятие, знают его природу и удерживают его на плаву, а не те, кто стоит на его парапетах и ​​утверждает, что управляет его курсом.

Так случилось и с капитаном Атимо, которая в ночь убийства, очевидно, забрела в людскую, рухнула рядом со стеной, заплакала и обмочилась. Одна из горничных рассказала об этом Таме во всех подробностях, ликуя по поводу унижения капитана с злобным энтузиазмом обиженной молодой женщины:

— Она сидела там в углу, сэр, кивала, пила вино, плакала и бормотала. Она рассказала нам многое, сэр. Действительно очень многое!

— Что именно она вам сказала?

— О, эта Нарам была злой маленькой тварью. Совсем не той безмятежной красавицей, какой ее многие считали! Потребительница людей, сказала она, существо с разумом, состоящим из колес и механизмов. И более того, она сказала нам, что бивень вовсе не был бивнем.

Тама был почти ошеломлен этим и изо всех сил пытался скрыть свои эмоции.

— Что вы имеете в виду, не бивень?

— Она пробормотала, что это какой-то жук. Большой жук. Сказала, что знает его, потому что она апот. Ей пришлось узнать о таких ужасах, потому что она управляла раздачей сельскохозяйственных реагентов многочисленным фермам этого кольца. Я думала, это чушь, пока… Ну…

— А она когда-нибудь покидала комнаты для прислуги? Когда-нибудь ходила в галерею или в прачечную?

— О нет, сэр. Женщина не могла стоять. Нам приходилось переступать через нее, как через предмет мебели, на протяжении всего празднества. Это было довольно неудобно!

Тама проклял эту новость. Как могло случиться, что Атимо знала, что бивень — это замаскированное биологическое оружие, и все же не воспользовалась им? Более того, теперь у нее был мотив! Она ненавидела Нарам и презирала Калдора — ведь он сошелся с ней на ее глазах! В книге Тамы было столько записей о том, что Атимо убийца, — и все же ее алиби подтверждалось дюжинами слуг!

— Она говорила это только вам? — спросил Тама у служанки. — Или другим?

— О, она говорила без умолку, сэр.

— Значит, другие слуги тоже могли знать?

— О, знали, сэр. Или знают. Они знают, потому что я им рассказала.

— А кому бы они рассказали?

Впервые девушка не смогла ответить.

Это был не единственный сюрприз, который преподнесли слуги. Камердинер Привана Дане оказался очень способным молодым человеком, высоким и уверенным в себе, с густыми, черными, блестящими волосами. (Честно говоря, судя по его словам, Тама был им очень впечатлен.) Хотя Тама начал с обычного расспроса, слуга остановил его и спросил:

— Сэр, у вас случайно нет вопросов относительно монастыря?

— Что? Монастыря настоятеля Мабака?

— Мне ничего неизвестно о других, сэр.

— Неужели? Почему у меня должны быть вопросы по этому поводу?

Здесь камердинер моргнул, озадаченный, и сказал:

— Разве мой хозяин не говорил вам, сэр? Он внимательно следил за передвижениями юной мисс Фариде. Он узнал, что в последнее время она стала ярой почитательницей настоятеля Мабака и часто посещала его монастырь, беседуя с ним о его положении дел.

— О каком положении вы говорите?

— Ну, я не уверен, сэр. Мой хозяин действительно заставил меня поработать, расспрашивая людей настоятеля об этих встречах, но… я думаю, настоятель беспокоился о деньгах. Я понимаю, что Калдор Картан заявил о своем намерении лишить монастырь семейного финансирования в будущем. Это очень сильно огорчило настоятеля. Тем не менее, мисс Фариде сказала, что у нее, возможно, есть решение его проблем — хотя какое именно, я сказать не могу.

Способный камердинер мало что мог предложить, кроме этого. Да, он был в служебных комнатах той ночью, так как все слуги всех домов должны общаться, когда их хозяева вместе посещают усадьбу. Да, он действительно интересовался пьяной капитан Атимо, хотя и решительно заявил, что держался от нее на расстоянии из-за «состояния недержания мочи» и поэтому не слышал ее пьяного бормотания.

— Но я знаю, что вы уже расспрашивали настоятеля, сэр, — сказал камердинер. — В залах много сплетен, как вы, несомненно, знаете.

— И вы знали, что я расспрашивал вашего хозяина.

— Верно, сэр.

— Но вы знали, что ваш хозяина никогда не стал бы втягивать Нарам в что-либо предосудительное. Так ли это?

Камердинер склонил голову и ничего не сказал — конечно же, он не стал бы втягивать своего собственного хозяина. Он был очень преданным камердинером. Тама был впечатлен преданностью камердинера, хотя и обратил внимание на едва заметное серое пятно на его белом воротнике.

Это он проигнорировал. В конце концов, этот парень был слугой. Он принадлежал к столь низкой касте, что никто не ожидал от него безупречного внешнего вида; по крайней мере, после столь тяжелого периода вдали от благ усадьбы Дане.

Здесь мы подходим к одному из самых сложных вопросов этого дела, Дин. Я спрашиваю себя — была ли мимолетная предвзятость Тамы вызвана ленью или глупостью? Или чем-то еще? Этот человек видел все это своими глазами, и, хотя он был глупцом, он не был совсем уж бесполезным глупцом и обладал определенными достоинствами. Или, может быть, это отвержение было сознательной попыткой избежать откровения по причинам, которые он сам не понимал?