Когда я снова вышла на солнцепек, меня охватила усталость. Было еще только половина первого, но после стычки с Диком и тяжелой работы в двух банках мне хотелось пойти и снова лечь в постель. Но мне нужно было еще расспросить некоторых наших соседей и попытаться поговорить с Мюрреем Райерсоном сегодня днем, прежде чем мы с мистером Контрерасом отправимся к Эдди Мору. И я хотела связаться с Максом Левенталем. Мое тело не могло позволить себе роскошь уставать так быстро.

Я вернулась к Стейт-стрит и стала спускаться по лестнице на платформу электрички. Мысль о длинном пути до дома от Шеффилди была невыносимой. Я развернулась и остановила такси. Водитель, раскачивавшийся и колотивший по рулю в такт грохоту, который раздавался из его стерео, полностью игнорировал уличное движение. На коротком участке от Ла-Салля до Фуллертона он умудрился развить скорость до семидесяти миль. На мою просьбу ехать помедленнее он отреагировал с такой злобой, что я выскользнула из машины, когда он остановился около светофора на Дайверси, сунув на сиденье рядом с ним сумму, набежавшую на счетчике. Его крики и грохот радио преследовали меня, когда я переходила улицу, чтобы сесть на автобус.

После утомительной поездки на запад я почти в коматозном состоянии опустилась на сиденье в углу. Возможность отключиться от окружающего меня мира, хотя бы на четверть часа, неожиданно подействовала на меня освежающе. Когда я вылезла из автобуса на Рэйсине, я, конечно, не была готова одним махом взлететь на крышу высотного здания, но мне казалось, что я выдержу еще полдня работы.

Возвращаясь к себе, я ждала, что мистер Контрерас выйдет навстречу, чтобы либо поговорить со мной о работе в моей квартире, либо высказать еще доводы против визита сегодня вечером к их бывшему профсоюзному лидеру. Я сочла счастливой случайностью то, что он все же не вышел, но это заставило меня задуматься, неужели он был до такой степени расстроен, что не захотел со мной разговаривать. После того как я не нашла его и в садике на заднем дворе, я даже немного забеспокоилась. Однако он заботился о себе в течение многих лет без моей помощи. Мне пришлось допустить, что он может прожить самостоятельно еще один день.

Рабочие, которых я вызвала, уже все сделали и ушли. Они поставили электронные устройства на все двери и окна. В записке, прикрепленной на парадной двери, объяснялось, как активизировать систему. Мистер Контрерас заплатил за меня по счету. Это означало, что я должна была срочно наскрести еще тысячу долларов. Я как-то не осознала, что им нужно будет заплатить немедленно.

Следуя инструкциям в установленном ими руководстве, я запрограммировала маленькое контрольное устройство, установленное рядом с входной дверью. Теперь, если кто-нибудь попытается ко мне забраться, в считаные минуты здесь будут лучшие сотрудники чикагской службы охраны.

После своих утренних безумств я была вся в поту и дрожала, и от меня даже исходил неприятный запах. Прежде чем переодеться в джинсы, я полежала лишние полчаса в прохладной ванне.

Было уже около двух. Мюррей Райерсон должен был вернуться со своего обычного длительного ланча со своими таинственными «источниками». Сделав себе сэндвич с оставшимся от вчерашнего ужина цыпленком, я пошла в гостиную и набрала его номер в «Стар». Он сам снял трубку.

– Привет, Мюррей. Это Вик.

– О, Вик, я так потрясен. Подожди, я только надену асбестовые перчатки, а то боюсь, трубка раскалится так, что ее невозможно будет держать.

– Прекрасно, Райерсон. Чем больше будет в тебе сарказма, тем легче будет с тобой разговаривать.

– О ты, та, которую следует слушаться, чем заслужил я такую честь, как твой звонок? Или это привилегия? После того как вчера вечером ты выкрикивала в мой адрес такие гнусные слова и бросила трубку так, что я чуть не оглох?

Я жевала сэндвич, пытаясь сообразить, как нам выпутаться из этих оскорблений и перейти к делу.

– Ты еще у телефона? Это что, новая форма пытки? Ты звонишь, а потом отходишь от телефона, пока я сижу тут и кричу в трубку, как дурак?

Я запила сэндвич большим глотком кофе.

– Еще до того, как сняла трубку, чтобы позвонить, я знала, что это будет непростой разговор. Но сегодня утром некто сказал мне кое-что такое жуткое, что я подумала, что нам нужно побороть наше взаимное отвращение и поговорить.

– Жуткое? Это не был комментарий личного характера, например по поводу твоего права и прочего?

Я усмехнулась, вдруг вспомнив замечание Конрада Роулингса по поводу моей противности.

– Нет. Парни, которые недостаточно сильны, чтобы со мной справиться, меня не слишком волнуют. Это маленькое замечание имело отношение к свободе прессы.

– Мы все знаем правду об этом, Варшавски, – пресса свободна для всех, кто достаточно богат, чтобы ею владеть.

– Так, значит, ты не хочешь меня выслушать?

– Разве я сказал что-нибудь подобное? Я только предупреждаю тебя, чтобы ты не ждала, что я начну крестовый поход из-за той мухи, что тебя укусила.

– Вот так всегда, – недовольно проговорила я. – Сначала ты не хочешь слушать мои истории, а потом обижаешься, когда я не рассказываю их тебе по первому приказанию.

– Хорошо, хорошо, – поспешно сказал он. – Расскажи мне, какая угроза нависла над моими средствами к существованию. Если я буду внимательно слушать и вставлять соответствующие возмущенные замечания, ты обещаешь рассказать мне о том, как ты очутилась в Сэн однажды вечером?

– Это все связано вместе в один маленький аккуратный узел, малыш. – Я дала ему детальный отчет о моем завтраке с Диком и о том, с каким облегчением Дик сообщил мне, что Питер Фелитти сможет не допустить публикаций о моих подвигах в «Даймонд хэд».

– Видишь? Ты думал, что это я, не желая разговаривать с тобой, прячу от тебя сенсационную новость. На самом деле это Фелитти поговорил с твоим редактором, – закончила я.

Мюррей с минуту молчал.

– Я не уверен, что во всем тебе поверил, – наконец сказал он. – Нет-нет, я не сомневаюсь, что такая беседа имела место. Вопрос в том, достаточно ли силен Фелитти, чтобы по его просьбе что-то не попадало в газеты.

– Его брат был в совете округа Дю-Пейдж, а сейчас состоит в правлении «Ю.С. Метрополитен». Через этот банк осуществляется множество политических связей. Таким путем можно великолепно воздействовать на Маршалла Таунли. – Таунли был главным редактором «Геральд стар».

Мюррей еще раз обдумал мои слова:

– Может быть. Может быть. Я проведу небольшое расследование. Почему ты сейчас решила мне это рассказать?

– Потому что за последние две недели слишком много людей на меня набрасываются. А когда Дик Ярборо сегодня утром отпустил это замечание – что он может пресечь появление в печати любого сообщения о том, что я пытаюсь выяснить, – это меня, ну, скажем, очень обидело.

– Очень обидело, а? Скажи, что-нибудь осталось от парня?

– У него еще работает одно яичко, – сухо сказала я.

– Так ты оставила ему одно? Господи, Варшавски, ты, пожалуй, становишься мягче… Думаю, что теперь моя очередь кусаться. Что ты пытаешься выяснить?

Я бегло рассказала ему о своем бесплодном расследовании причин смерти Митча Крюгера, включая встречу с Беном Лорингом в «Парагон стил».

– Я уверена, что Митч разнюхал что-то такое, что происходит в «Даймонд хэд». Может быть, кражу медной проволоки, в зависимости от того, насколько для них важно держать это в тайне. Хотя это может быть и что-то другое. Интерес к его жалким документам рос все выше, но я наконец вчера вечером их заполучила, и там не было никаких указаний на то, что он знал о воровстве. Но в них нет и ничего, что бы указывало на его осведомленность о чем-то другом.

Мюррей пытался подлизаться ко мне, чтобы взглянуть на бумаги Митча, но я решила молчать об Эдди Море и связи с «Чикаго сеттлмент» до тех пор, пока не поговорю сегодня с Мором. В последнее время у Мюррея не было достаточной поддержки, чтобы получить на газетной полосе место для срочного сообщения.

– О'кей, Варшавски, – наконец сказал он. – Может быть, в этом есть материал для статьи. Хотя я могу понять точку зрения Финчли, что им просто не понравилось, что ты рыскаешь по «Даймонд хэд». Я поговорю кое с кем и свяжусь с тобой.

– Черт побери, мистер Хехт, спасибо. Если бы не наша трудолюбивая благородная пресса, то где бы были мы, бедные работяги?

– В Сэн, где вам и место. Позвоню позже, Варшавски.

Я доела сэндвич, прежде чем звонить Максу в больницу. Мистер Левенталь был на совещании; может быть, его секретарь запишет мое сообщение? Я не хотела оставлять свой номер телефона и весь день играть с Максом в салочки. Наконец его секретарша сказала, что если я позвоню в четыре часа, то, возможно, смогу его застать.

Мысли о Максе вывели Лотти в моих мыслях на первый план из того дальнего уголка сознания, куда я ее спрятала. Я позвонила в клинику и поговорила с миссис Колтрейн. Лотти занималась со своей новой медсестрой осмотром больных – не самое лучшее время отрывать ее. Миссис Колтрейн уверила меня, что передаст Лотти, что я звонила.

Я медленно пошла в спальню. Чем дольше мы с Лотти не разговариваем друг с другом, тем труднее нам будет вновь ладить.

Я сменила тонкую футболку, которую надела после ванной, на бюстгальтер и шелковую блузку с рисунком из темных роз. В душный день надевать бюстгальтер почти так же неприятно, как кобуру, но я не хотела пугать своих пожилых соседей, которые могли и отказаться со мной разговаривать. Я начала было надевать кобуру, но потом вспомнила, что тогда придется надевать и пиджак, что означает, что я превращусь в отсыревшую развалину, прежде чем перейду через улицу. Разумеется, я могла ходить по своему собственному району при свете дня без оружия. Я оставила пистолет на постели.

Спускаясь по лестнице, я подняла было руку, чтобы постучать в дверь мистера Контрераса, поколебалась, потом ушла, не пытаясь тревожить его. Пока я стояла около его двери, Пеппи коротко гавкнула: если бы он хотел меня видеть, он бы мог открыть дверь.

Меня осенило, что сегодня я не видела, чтобы полиция Чикаго патрулировала нашу часть Рэйсина. Может быть, Конрад Роулингс был настолько уязвлен моими замечаниями вчера вечером, что убрал свою защиту. Мое удовольствие от того, что представлялся случай проверить, насколько я могу сама о себе позаботиться, оказалось вовсе не таким уж сильным. Я почти что бросилась вверх по лестнице за своим пистолетом.