Мила, ни на кого не глядя, занималась самоваром, Ник помог ей расставить чашки и блюдца на столе. Скоро вернулась тётушка, и с хорошими новостями:

— Я достала спорынью на Почаине. — Тётушка расстелила на коленях белую салфетку. — Так что осталось только дождаться партии лосьона для волос и добавить туда несколько особенных бутылочек. Думаю, за этим дело не станет.

Тут она глянула на Люта. Судя по всему, именно ему предстояло подключить свою агентуру на Почаине для того чтобы разнообразить партию магической косметики. Ник сразу вспомнил того торговца, к которому они наведались, чтобы разузнать про зелье, которое нашли у купца Малышева.

Лют, впрочем, особенным энтузиазмом по поводу предстоящей операции не пылал. Он вообще просто сидел за столом и смотрел в свою чашку.

— Да что с тобой? — наконец спросила тётушка. — Как будто ты не знал, что твоя жена переписывала гримуары для хранилища. Архивариусы же всегда этим занимались, обязанности такие.

— Я думал, что она отчёты правит да описи ведёт, — наконец сказал Лют. — А теперь выходит, что она знала куда больше меня. Только рассказать не успела, потому что мне всё время было не до того. А я даже её прах похоронить нормально не смог.

Все молчали, Лап перестал хрустеть козинаками. Ник вспомнил россыпь фиолетовых кристаллов в архиве и те камушки, что он видел в ящике отцовского стола и в тайнике мадам Цианотии. Всё, что осталось от Юлии Лютой, погибшей в том жутком пожаре. Его отца хоть кремировали по-человечески, Юлию же испепелило эфирным пламенем камина Прусаков. Кстати, странно — Ник это проверил — тело Дороети Прусак, хотя и почти полностью истлело, но было позже кремировано. То есть, не растворилось в Эфире без следа, хотя она находилась ближе к эпицентру, чем Юлия. Но она и не была магиней, как Юлия. Известно же, что Эфир в жилах магов имеет свойство выходить из-под контроля и стремиться к себеподобному Эфиру, если где-то рядом обнаруживается сильный источник.

Ну, ничего. Скоро всё выяснится. Но для этого надо ещё приготовить несколько растворов, и заниматься этим предстоит именно Нику. Хотя Лют и тётушка каким-то непостижимым образом сумели раздобыть нужные ингредиенты, главная роль в операции всё равно отводилась Нику, ведь он сам всю эту операцию и затеял.

После чая тётушка повела Ника в подвал дома, где располагалась её личная лаборатория.

— Вы тоже там что-то готовите? — рискнул поинтересоваться Ник, спускаясь следом по крутой лестнице.

— Нет, что ты. От мужа осталась, — невозмутимо ответила тётушка, аккуратно шагая по каменным ступеням и подсвечивая путь лампой с кристаллом.

Дедулин брат, объявленный сумасшедшим, и лишь поэтому не отправленный в Острог, оказывается, был знатным алхимиком — его домашняя лаборатория занимала довольно большую площадь под каменными сводами. И всё было на месте и в отличном состоянии — колбы чистые, трубки целые и промытые, шкафы с чашками, пробирками, точными весами и часами.

— Андрон искал эликсир вечной жизни, — вздохнула тётушка, осматривая лабораторию. — От него и умер.

Ник только помычал в ответ. В семье говорили, что он умер от болезни, но никогда не уточняли, от какой именно.

— Вон в том шкафу книги, — указала тётушка на огромный резной шкаф с витражными дверцами. — А вон в том буфете — ингредиенты. Надеюсь, освоишься. И да, постарайся не взорвать подвал, он мне ещё пригодится.

Тётушка оставила лампу на столе, пожелала удачи Нику и вернулась наверх, в комнаты. Ник выпустил на стол Лапа и отправился на поиски фартука, очков и перчаток. Повезло — костюм алхимика оказался в полном порядке, даже почищен и поглажен.

— Магия, — ворчал где-то рядом Лап, пока Ник облачался, — все эти ваши колдуны, которые закатывают глаза, шепчут заклинания и крутят пальцами, как будто объясняют кухарке, сколько варенья класть в кашу. А я так скажу: настоящая магия — это когда ты просыпаешься, а в миске есть еда. Или умение сделать вид, что ты тут ни при чём, когда перевернул горшок с любимым цветком тётушки.

— А как же ты сам? — улыбнулся Ник, натягивая плотные перчатки. — Ты же говорил, что у тебя диплом был почти дописан.

— Вот после того, как меня выплюнуло в тушку хомяка, я и разочаровался. Теперь мой секрет невидимости — это надёжно зарыться в опилки. Подсади-ка меня.

Ник взял Лапа в руки и посадил в шкаф, набитый книгами, свитками и папками с листами.

— Только не используй эти манускрипты как подстилку, — предостерёг хомяка Ник. — Тётушка и я не оценим.

Лап фыркнул и полез вглубь ящика. Ник оставил Лапа возиться в шкафу, а сам направился к большому просторному столу. Выдохнул, прочитал молча молитву для начала важного дела и приступил к изготовлению раствора пирита. По памяти, как представлял себе этот процесс в архиве, доставал нужную посуду, расставлял, присоединял трубки, потом натирал, взвешивал и смешивал ингредиенты.

Словно во сне, словно его руки сами знали, что и как нужно делать. Он раньше слышал, что такое бывает, как будто пробуждается какая-то родовая память, сохранившаяся от предыдущих поколений в Эфире, но обычно такое случалось только с потомками знаменитых алхимиков. Хотя, возможно, Нику просто повезло, такое тоже иногда случалось.

Через некоторое время Ник замер над ретортой, где пирит уже не был пиритом: он дрожал, как живой, переливалась маслянистыми разводами.

Ник прекрасно понимал, что этот опыт относится к разряду строго запрещённых. Знал, что за такие фокусы могут не только выгнать из Ордена и отправить на каторгу, но и вообще исключить из приличного общества — просто вычеркнут из списков, перестанут упоминать в беседах, будто человека и не было вовсе.

Ник вдохнул поглубже, проверил, прочно ли стоят ноги на полу. Потом добавил в реторту каплю настойки из корня чернобыльника, самого редкого, растущего только в местах, где когда-то проливали кровь. Густая жидкость в колбе вспыхнула тусклым лиловым светом и стала словно закручиваться в воронку. Ник выдохнул — именно такой реакции он и ждал, именно она и считалась правильной.

Теперь порошок из лунного камня, выдержанный в золотой ртути. Капля за каплей Ник вливал реактив, чувствуя, как по пальцам ползёт холод. Пирит начал менять форму, вытягиваясь в тонкие нити, похожие на волосы, и укладываясь в кольца.

И тут из реторты, прямо из центра этого «гнезда», вырвался тонкий золотистый луч света, ударил в потолок и оставил там тёмное пятно, похожее на след от ожога. В подвале что-то скрипнуло — не дверь, не пол, а будто само здание на секунду задержало дыхание.

— Это так и должно быть? — подал голос Лап из шкафа.

— Если честно, не знаю, — признал Ник, разглядывая тёмное пятно на потолке.

Ник добавил ещё ингредиент — настойку из пыльцы ночноцвета, собранного в полнолуние на старом кладбище. Кольца стали медленно растворяться, снова приобретая вид густой жидкости цвета старого янтаря, и в её глубине заплясали крошечные искры, похожие на светлячков.

Отчего-то Нику вдруг вспомнился сад за его родным домом, где летом цвели лилии, розы и маленькие весёлые бархотки, а осенью пахло дождём и яблоками. Вспомнилось, как матушка рассказывала ему сказки о людях, которые пытались обмануть время и природу, и как все они в конце концов теряли что-то важное — голос, память, волосы, конечности. Или их вообще растворяло в Эфире. И теперь уже вспомнился вопрос от тётушки — а оно того стоит? Стоит ли так рисковать, чтобы выдать правосудию эту Цианотию?

Если она причастна к гибели отца, то да. В этом не было никаких сомнений.

Но способ… готовить пиритовый раствор противозаконно. Подставлять Цианотию тоже. Цель оправдывает средства? Хороший вопрос. Наверное, тот, кто уверен в ответе, никогда не стоял на этом перекрёстке. Сейчас Нику начинало казаться, что любая дорога ведёт через тьму. И заблудиться — это ещё не самое страшное. Страшно то, что выбор пути может изменить человека навсегда. Причём до такой степени, что он перестанет сам себя узнавать.

Но если по-другому не получается. Если те, кто должен блюсти честь и право в Империи, манкируют своими обязанностями и покрывают эту Циаонтию вместо того чтобы отправить в Острог?

— Ты смотришь на свою реторту так, будто она тебе сейчас расскажет смысл жизни. А она просто хочет взорваться.

От голоса Лапа Ник вздрогнул и ослабил пламя, потому что хомяк был прав — жидкость в реторте опасно пульсировала. Ник смотрел на переливы жидкости, очень похожей на золото и чувствовал, как по позвоночнику полз холодок, а в ушах нарастал тонкий, почти неслышный звон, будто где-то далеко били в хрустальные колокола.

Жидкость стала снова загустевать, и на её поверхности проступили тонкие ломаные линии, похожие на вены.

— Почти так, как надо, — пробормотал Ник, припоминая, что в гримуаре было сказано, что на этом этапе раствор должен сталь похожим на живой организм с кровотоком. — Теперь надо заметить время и частоту пульсации. Где часы?

— Вон в том углу, — со вздохом указал Лап. — Рядом с надеждой на спокойную жизнь и верой в лучшее будущее. Почему я, даже будучи хомяком, опять оказался в лаборатории во время запрещённых опытов? Почему нельзя просто спокойно жить в домике и кушать глазированные орешки?

Ник нашёл на этажерке в углу старые часы, завёл их и поставил на стол.

— Как-то здесь слишком аккуратно, не находишь? — осмотрелся Лап. — Как будто здесь кто-то регулярно работает.

— Тебе лучше знать, кто здесь бывает, — улыбнулся Ник.

— Меня сюда не пускают. Боятся, наверное, что я навыки не растерял. А куда уходит тётушка, даже Миле не известно. — Лап снова стал рыться в бумагах.

Раствор пульсировал как положено — три секунды к пяти. Скоро он стабилизируется, и его нужно будет оставить в темноте на сутки. Именно так и случилось — ровно через двенадцать пульсаций раствор замер. Ник затушил горелки и накрыл реторту плотной тканью. Забрал Лапа, и они вернулись в гостиную.

— Вы не взорвались, — усмехнулся Лют, которому Мила сейчас меняла повязки на руках. — Это достижение.

— Да что ты понимаешь в алхимии! — воскликнул Лап. — Это целое искусство!

— А ты — главный искусствовед, — поддел его Лют.

— Я помогаю морально, — обиделся Лап. — И даю хорошие советы. И ещё со мной не скучно. Потому что от долгого пребывания в одиночестве и тишине начинаешь разговаривать сам с собой, а это приводит не туда, куда хотелось бы.

— Это чистая правда, — поддержал Лапа Ник.

— Вот! — победно заявил хомяк. — Я же заслужил козинак?

Ник отнёс хомяка к столу, и тот сразу же отыскал ореховый козинак. Лют снова усмехнулся, а Мила украдкой глянула на него так, будто всё чего-то ждала, а он даже представления об этом не имел.

На несколько дней пришлось поселиться у тётушки. Днём Ник шёл на службу, а по вечерам спускался в лабораторию, чтобы доработать пиритовый раствор и заодно намешать лосьон для выпадения волос. Каждый раз брал с собой Лапа, который ползал по шкафам и ящиками с бумагами, чихал от пыли и ставил себе это в заслугу.

Однажды к ним спустилась Мила.

— Можно, я посижу тут с вами? — тихо спросила Мила. — Я не буду мешать. Просто тётушка ушла, а Евгений спит.

— Пожалуйста, — разрешил Ник, который сейчас просто записывал результаты изменений пиритового раствора в таблицу. Пока всё почти идеально сходилось с тем, что было написано в гримуаре.

Лап вылез из шкафа и чихнул.

— Будь здоров, — сразу же произнесла Мила.

— Благодарю, — вежливо отозвался Лап, потирая мордочку. — Пыли там — как снега в лесу зимой. Мы ещё долго будем здесь торчать?

— Ещё час, — вздохнул Ник. Подпёр рукой голову и уставился в колбу, куда переправил раствор, который медленно переливался, отсвечивая золотом.

— Красиво, — тихо произнесла Мила.

— И опасно, — тут же вставил Лап. — Нас всех за это могут сослать в Сибирь. Даже меня.

Ник усмехнулся. Это, конечно, была шутка. Если Лапа рассекретят, его сдадут в один из департаментов Ордена, где, скорее всего, просто снова растворят в Эфире. А Ник и Лют получат взыскание за укрывательство.

Очень хотелось поговорить о чём-то приятном, но Ник не мог найти подходящей темы для беседы. Зато Лап условностями не утруждался, он шёл напролом, как таран викингов. И теперь безжалостно выдал:

— Что, твой Лют так ничего и не понимает, да?

Ник так опешил, что чуть слабую пульсацию не пропустил. Мила же просто склонила голову. Казалось, она сейчас заплачет.

— Не грусти, — подбодрил её Лап. — Может, ему намекнуть как-то? Хотя мужчины намёков не понимают. Лучше подойди и прямо так всё и скажи. Мол, люблю, жить без тебя не могу. Или в ухо ему прокричи, так быстрее до мозга дойдёт.

Мила покраснела до корней волос. Ник даже подумал, что она сейчас в обморок упадёт.

— А я вот не могу жить без семечек, — снова попытался спасти положение Лап. — Но я же не пою им оды при луне.

— Может, и правда, как-то ему подсказать? — слабо проговорил Ник, который в амурных делах понимал примерно столько же, сколько в изготовлении дамских булавок.

— Да, пригласи его в сад на свидание, — подхватил Лап. Но увидев, как Мила снова потупилась, затарахтел: — Хотя кому они нужны, эти свидания. Слово такое, будто обещает приключение. А на деле встречаются два человека, которые просто сидят на скамейке и пытаются не выглядеть глупо. Или один выглядит глупо, а второй делает вид, что не замечает.

— Лап, — укоризненно произнёс Ник.

— Я просто пытаюсь помочь, — развёл лапками хомяк.

— Есть же всякие там… — Ник прокашлялся, припоминая штучки, которые они с Лютом находили у Малышева. — Не знаю, чулки, помады. Горький мёд, опять же.

— Не хочу врать и притворяться, — покачала головой Мила. — Потом-то всё равно всё станет ясно, сколько ни обманывай.

— Тогда иди и скажи всё прямо, — твёрдо заявил Лап. — Он же не убежит. Разве что попытается на своей коляске уехать, но ты заранее под колёса брусочки подложи.

— Зачем, если я ему не нужна, — вздохнула Мила, глядя в сторону. — Он всё по жене страдает.

— Иногда человек сам не знает, что ему нужно, — серьезно проговорил Лап. — А любовь нужна всем, даже хомякам. Даже если это любовь к орешкам.

— Тебе лишь бы похрумкать, — пробормотал Ник, замеряя объём раствора.

— Ну и что, — с вызовом произнёс Лап. — Если я бы я пошёл на свидание, то принёс бы с собой горсть семечек. Самых крупных и прокалённых. Потому что надо быть честным и не обещать всяких там звёзд с неба. Предложи поделиться тем, что у тебя есть, и надейся, что это примут с благодарностью. И вообще, я уже говорил, что мне без этих ваших личных драм спокойнее.

— Вы думаете, мне стоит с ним прямо объясниться? — медленно спросила Мила, переводя взгляд с Ника на хомяка.

Ник не знал, что ответить, он в своей-то жизни разобраться толком не мог, где ему советы раздавать. А вот Лап сразу же выдал:

— Люди вообще слишком много думают. В мире, где каждую минуту что-то может взорваться, переживать из-за пары слов странно. И вообще, будь посмелее.

— Наверное, вы правы. Мне надо подумать. Благодарю вас. — Мила встала, сделала книксен и вышла из лаборатории.

— Вы правы, — повторил Ник, глядя на Лапа. — Советы ей даёшь ты, а если они не сработают, обижаться она будет на нас обоих.

— Главное, чтобы твой раствор сработал, — указал на колбу Лап. — Подумаешь, девчонка влюбилась. Это со всеми бывает. А вот нам за твою колбу светит Сибирь. И это почище, чем девчачьи претензии. Зато представляешь, как у Люта физиономия вытянется, когда она на него ушат со своими чувствами выльет?

— Ты как будто в театре, — пробормотал Ник, записывая временной интервал. — Это же люди.

— Я помню, — вздохнул Лап. — И именно поэтому даю ей такие советы. Потому что жизнь короче, чем кажется. Пока они вздыхают и ничего не делают, время уйдёт.

Иногда хомяк превращался в циника, иногда — в философа. Но всё равно оставался студентом, запертым в хомячьем теле. Прямо как медь, которой предстоит ненадолго превратиться в подобие золота в растворе Ника. Но позже она всё равно вернёт свой настоящий облик. Мила права — притворяться вечно не выйдет. Да и не нужно.