Доктор сдержал обещание, и уже на следующий день Ник почти не ощущал последствий отравления, поэтому отправился долечиваться домой. Подумать только, он уже во второй раз за несколько дней угодил в госпиталь, хотя раньше вообще ни разу там не бывал, даже прививки ему делали либо на дому, либо в лицее и Академии, как и всем остальным студентам.

Одно радовало — в этих стерильных светлых стенах ему не приходилось оставаться надолго. Верно ведь говорят: дома даже сами стены лечат. Дедушка приехал за ним в госпиталь на семейной карете, хотя до дома было всего около получаса ходьбы пешком.

Дома Ника встретили так, как, наверное, когда-то встречали вернувшихся с войны: тихо, с преувеличенной осторожностью, будто любое резкое слово могло его добить. На всех диванах и креслах разложили мягкие подушки и тёплые пледы, чтобы Ник мог в любой момент сесть и отдохнуть где вздумается. Впрочем, их же только недавно убрали, когда он восстановился после травмы шеи, так что почти ничего не изменилось.

Теперь же вокруг Ника будто хороводила вечная забота. Кажется, Сорокины в этот раз всерьёз опасались потерять наследника, поэтому прилагали все усилия к его выздоровлению. Даже дедушка, обычно суровый и уверенный в том, что мужчину шрамы лишь украшают, лично проверял, чтобы Ник ни в чём не нуждался и ничем себя не утруждал.

По возвращении Ника домой начались серые затяжные дожди, так что на улицу выходить не хотелось, да и не было нужды. Лют прислал бабочку с запиской, что заглянет к Сорокиным сам, пожелал выздоровления и велел больше отдыхать, что несомненно означало особенно не болтать.

Так что Ник просто бродил по дому в поисках занятия. Аннушка, в кружевном переднике, суетилась у самовара, бормоча какие-то стишки и разливая по чашкам сбитневый сироп с лимоном, имбирём и липовым цветом. На столе уже стояли тарелки с пирожными и вазочки с первыми земляничным и клубничным вареньями.

Как раз к чаю ждали Люта, что не очень-то радовало дедушку и матушку. И хотя дома всё дышало заботой, тонкой и почти незаметной, как аромат свежих цветов в вазе, вместе с тем чувствовалось какое-то напряжение. Матушка, в домашнем лёгком платье, двигалась по гостиной с той особой грацией, которая бывает только у женщин, привыкших скрывать свои тревоги за безупречными манерами.

— Тебе нужно больше отдыхать, Ники, — повторяла она, накрывая его плечи пледом из ангорской шерсти. — Мы заварили для тебя особый сбор: листья жасмина, лепестки пиона и немного пыльцы лунного цветка. Она помогает вывести остатки яда из организма и возвращает ясность ума.

Ник нежно поблагодарил матушку за заботу и поплёлся прочь из гостиной. Ясно же, что родственники винили во всём его службу в Ордене. В тот момент, когда за тобой закрывается дверь кабинета князя Огнева, тебе словно выдают билет в один конец по маршруту «спокойная жизнь — полный хаос». Но ведь так не бывает, чтобы поступить в Орден и не подвергаться опасностям: такова плата за кровь, текущую в жилах, и плата за право носить знатную фамилию. Такова участь наследников древних родов — вечно быть на виду, оправдывать ожидания, постоянно балансируя между долгом, проклятием и опасением подвести родственников и навести тень на фамильный герб.

В довесок Ник ещё получил сложное расследование, которое ему хотелось завершить как можно быстрее, потому что было совершенно ясно — именно ему, последнему Сорокину, удастся выяснить, что приключилось с его отцом, а заодно с Юлией Лютой и Доротеей Прусак. Вот было бы феерично — всего лишь стажёр, а уже несколько важных дел раскрыл.

Мечты. Ник вошёл в отцовский кабинет, который примыкал к кабинету дедушки. Здесь теперь бывала лишь Аннушка, которая приходила, чтобы только смахнуть пыль с полок и стола да пропылесосить ковёр и кресла.

Ник тихо затворил за собой дверь. В сумрачной комнате пахло воском, старыми книгами и той особенной, почти болезненной тишиной, которая словно застывает в помещениях, куда их хозяева больше никогда не вернутся. Словно сам кабинет ждёт, что вот-вот зайдёт отец, включит лампу, сядет за стол или в кресло, будет долго работать, пока за окном сад не погрузится в медовые сумерки, и тогда в дверь тихо постучит матушка, чтобы предложить отцу чаю или позвать к позднему ужину.

Теперь же кабинет будто разочарованно выдохнул, ведь вошёл не Всеволод Сорокин, а его жалкий сынок, у которого магия только-только пробудилась, а он даже не начал учиться с ней работать, потому что всё время не до того. То надо куда-то бежать, нырять в Волгу, юлить, изучать чьи-то носовые платки в лаборатории. А потом долечиваться после травм.

Ник подошёл к окну. Сад заливало прохладным летним дождём, струи летели косо, как грифельные штрихи на уроках по рисованию. Дорожки покрывались лужами, птицы попрятались, а цветы закрыли яркие головки.

Примерно так же серо и уныло было теперь на душе у Ника. Может, он и в кабинет-то пришёл, чтобы попросить помощи у отца? И то верно — у кого же ещё спрашивать детали тех давних дел, если не у непосредственного участника.

Подумав так, Ник сразу же себя одёрнул. Потому что такие мысли попахивали запрещённой магией. Касаться мёртвых душ или душ мёртвых могут только некроманты и только в строго регламентированных целях.

Ника уже, конечно, пару раз утянуло в прошлое, но тогда его отец был ещё жив. Призраки? Да это лишь тени, воспоминания и тонкие энергии, сохранившиеся в Эфире. Не приведи Бог встретить когда-то настоящего призрака, вернувшегося из Эфира. Не все некроманты такую встречу выдерживают, потому их и мало. И потому никто не хочет вступать в их лигу.

Сам отец, как и Юлия Лютая, сейчас там, в мире ином. Наверное, в райских кущах, ожидают Второго пришествия, как и все остальные.

Ник вздохнул и повернулся к отцовскому столу. Всё чистое, но такое застывшее. Лампа, чернильница, пресс-папье, наборы ручек и карандашей. Поразмыслив, Ник всё же сел в кресло. Высокое, мягкое. Отцу подходило, Нику — нет. Или он не подходил отцовскому креслу.

Ящики стола. Не пристало в них заглядывать. Впрочем, отца уже нет, а Ник — его сын, и никаких богомерзких планов у него и в помине нет.

В верхнем ящике оказались лишь запасные писчие принадлежности да мелкие безделушки. Бумага да инструменты. Кристаллики в коробках. Ник включил настольную лампу и открыл шкатулку со множеством отделений. В одном нашлись два новых световых кристалла для лампы, в других — «глазки» для почтовых птичек и бабочек. Энергетические кристаллы для мелких машинок вроде тех же птичек. И в последней прикрытой коробочке — пустые кристаллы, магия в которых истощилась, их отец должен был сдать на подзарядку или утилизацию, но не успел.

Почти все кристаллы выцвели, потеряв цвета. Кроме двух. Фиолетовых.

Ник достал со дна коробки два очень знакомых кристалла, положил на ладонь и даже придвинулся поближе к лампе. Всё верно — точно такие же кристаллы он недавно пересыпал из руки в руку в архиве.

Сжав кулак, Ник сразу почувствовал знакомый аромат — как будто мимо прошла женщина, оставив в воздухе шлейф духов с ароматом сирени и фиалок. Женщина в одном чулке. Юлия Лютая.

Похоже, отец зачем-то прикарманил пару кристаллов с места её гибели. И положил к слабым истощённым кристаллам, чтобы никто их случайно не нашёл. Интересно, отец докопался до правды о взрыве в доме Прусаков? Или не успел?

Ник наклонился к другому ящику отцовского стола. Тоже ничего примечательного — перчатки, щётки для одежды. А вот у третьего ящика имелся секрет. Отец показал его Нику давным-давно, когда Ник ещё был ростом с пуфик для кресла.

Если выдвинуть ящик и просунуть руку пальцами вверх, то там будет панелька, на неё надо нажать, и тогда крышка ящика приподнимется. А под ней будет кодовый замок.

Только вот кода Ник не знал. Стал вводить наугад — дату рождения отца, день свадьбы отца и матушки. Ничего не подходило. Только дата пожара в доме Прусаков заставила замок приветливо щёлкнуть.

В нише нашлись ещё фиолетовые кристаллы да личный механический голубь отца. Повезло — оба глазика оказались на месте, и кристаллы ещё не истощились, а значит, птичка пока помнила, куда её посылали с записками.

Ник почувствовал, как пульс заколотился где-то у горла. Он покрутил крылышко птички и нажал на клювик.

Голос отца произнёс:

— Почаина, дом тринадцать, три быстрых стука. Пароль — «голый король».

Кроме того, отец отправлял птицу на Ярмарку, в Орден, к тётушке Матроне и даже, страшно подумать, в Черноречье. Чуть ли не единственное место в губернии, где не действовали никакие статуты о магии. Запретная зона, где Эфир сочится изо всех щелей, куда ссылают неугодных, а нечисти там столько, что ни одному сказочнику не снилось.

Услышав за дверью какую-то суету, Ник быстро вернул все вещи отца на свои места, запер ящики, выключил лампу и вышел из кабинета. И лицом к лицу столкнулся с дедушкой.

— Чем это ты там занимался? — удивлённо спросил дедушка.

Ник сначала растерялся, потом кое-как выдавил:

— Просто хотел побыть в кресле отца. Мне сейчас его очень не хватает.

— Нам всегда будет его не хватать, — тихо произнёс дедушка. Потом выпрямился и уже чётче сказал: — Пришла почтовая птица. Твой напарник ранен.

— Лют? — опешил Ник. — Рана серьёзная?

— Выкарабкается, не впервой, — сухо отозвался дедушка.

— Он в госпитале? Я должен его навестить.

— Не может быть и речи, — отрезал дедушка. — Ты сам ещё еле на ногах держишься. Ничего ему не будет.

— Тогда надо хотя бы записку отправить, — нерешительно проговорил Ник. — Узнать, как Лют себя чувствует. Пожелать выздоровления.

— Это, наверное, можно, — медленно проговорил дедушка.

— Я могу взять твою птичку? — попросил Ник. — Чтобы её сразу пропустили?

— Почему бы и нет, — произнёс дедушка таким тоном, будто сообщал о том, что всё молоко в доме напрочь прокисло и теперь годится лишь на творог для вареников. — Ступай в мой кабинет, там есть свободные птицы. И передай мои наилучшие пожелания.

Последнюю фразу дедушка сказал так, будто просил передать просьбу никогда больше не появляться даже в зоне видимости от дома Сорокиных.

Ник сразу же направился в кабинет дедушки, тот же вслед внуку напомнил, что самовар готов и пора пить чай.

Ник вошёл в кабинет, включил лампу, выбрал одну из птиц на почтовой полке, продиктовал адрес госпиталя, имя Люта и набор банальностей. Просто чтобы напарник знал, что о нём помнят и беспокоятся.

Уже выпустив птицу в окно и выключив лампу, Ник вдруг зацепил взглядом дедушкин стол. Точно такой же, как у отца. И наверняка там есть потайной отсек.

Ник и сам себе не мог объяснить, зачем он полез в нижний ящик стола. Нашёл тайник и сходу угадал код — дату рождения Всеволода Сорокина. И в тайнике тоже оказалась личная птичка дедушки. Надо же, почему-то даже не в сейфе.

Ник сел прямо на пол, зажал птицу руками и запустил перебор адресов и адресатов. И узнал, что дедушка часто отправлял птичку в «Дом речных лилий», и всё время одной и той же особе — мадам Цианотии. Увы, записки не сохранились, да и аморально читать чужие письма, особенно дедушкины.

За дверью раздались шаги, и Ник быстро убрал птицу на место, задвинул ящик и выключил свет. Выходя к чаю, поначалу начал привычно грызть себя за то, что сделал. Это же его дедушка! А Ник так беспардонно влез в его тайные дела. С другой стороны, где-то на окраине сознания маячила мысль, что не просто так он решился взять на себя вину, нарушая семейные, да и вообще этические правила. Что-то крылось за этой выходкой. Нечто, чего пока и сам Ник не понимал, словно он мельком увидел какую-то вещь через окно, залитое дождём, и теперь ждал окончания ливня, чтобы протереть стекло и рассмотреть эту важную вещь получше.

И после чая, и всю ночь отчего-то из головы всё не выходила эта дедушкина птичка, что часто летала в «Дом речных лилий». Хотя Лют же говорил, что у дедушки там осведомители, да и отец имел с ними контакты. Контакты. Хорошо бы только деловые. Потому что в ином случае нечего удивляться, что на свет появляются незарегистрированные члены семьи.

Подумав об этом, Ник сел в кровати. Сад продолжало заливать ливнем, теперь ночным. Правда, в июне ночи короткие, и между шторами уже появилась серая рассветная полоса.

Именно так, пожалуй, и выглядела его догадка — как светлая полоса, едва пробивающаяся сквозь тёмные летние шторы. Вот почему он вдруг неожиданно даже для себя полез в дедушкин тайник. Потому что этот потерянный Сорокин откуда-то взялся, верно? Не из Эфира же его выдуло.

Это человек, из плоти и крови. И магии. Которую получил от кого-то из родителей. У всех ведь есть родители. И этого потерянного Сорокина тоже кто-то когда-то родил. А для рождения, как известно, нужны двое. И скорее всего, одним из этих двоих был некто Сорокин. Мужского пола. Таких в Нижнем Новгороде сейчас насчитывалось всего-то двое: Ник да его дедушка.

Ещё прибавим сюда покойного отца Ника. Итого трое Сорокиных, которые могли оставить где-то внебрачное потомство.

Ник отпадает по известной причине. Он и поцеловался с барышней всего однажды — на том самом злосчастном балу, после которого на женщин даже посмотреть не мог, чтобы уши не краснели.

Остаются двое — ныне покойный Всеволод Сорокин да отставной генерал Игнатий Васильевич. Вероятно, кто-то из них и породил того бастарда, который потом убил отца Ника. Но позвольте, если это ещё и был сын Всеволода Сорокина, то это совсем скверно, ибо отцеубийство — один из самых тяжких грехов. Прах таких людей смешивают с болотной жижей, их имена вымарывают навсегда из семейных летописей, их не поминают в семейных усыпальницах и вообще стараются их никогда не упоминать.

Такой человек навлекает позор и проклятие на весь род. Господи, как ужасно осознавать, что и семья Сорокиных, у которых из наследников один невезучий Ник, в довершение ко всем испытаниям, ещё и столкнулась с подобным кошмаром.

Однако Ник смутно подозревал, что дедушка об этом потерянном родственнике либо знал, либо догадывался. Потому Ник и полез в дедушкин тайник. И что, много узнал? Да почти ничего.

Ник лёг обратно на подушку и смотрел, как полоса утреннего света становилась всё ярче, хотя дождь не переставал. Что же делать?

Как всё сложно. Ник чувствовал себя так, словно пытался взобраться в одиночку на высокую лысую гору. Руки соскальзывают, с вершины всё время летят камни, и помощи ждать неоткуда.

Можно, конечно, поговорить с дедушкой, только отставной генерал вряд ли станет делиться секретами с недалёким стажёром, пусть и внуком. К тому же, незаконные дети — известный повод для сплетен, да и пятно на фамилии, так что дедушка может просто отказаться обсуждать этот вопрос.

Лют мог бы помочь, да ему сейчас в пору подумать о собственном здоровье. С кем же можно потолковать о таком щепетильном вопросе?

Выбор-то небольшой, правда? Перебрав в уме тех, с кем столкнула судьба, и к кому он теперь мог обратиться за помощью, Ник усмехнулся. Нервный и нарушающий все правила страж Ордена. Незарегистрированная ведьма. Студент, запертый в тушке хомяка. Вот и всё.

На следующее утро после завтрака Ник сказал домашним, что отправляется в госпиталь, чтобы навестить Люта. Нагрузившись домашними пирожными, Ник отказался от семейной кареты, на которой настаивал дедушка, и вышел в промозглое июньское утро.

Мокрая мостовая будто подсвечивалась, кареты и дома вокруг стали глянцевыми. Ник сел в общественный трамвай и направился к Печорской слободе. В госпиталь можно заехать и потом, ещё и привет от тётушки передать, а пока следовало разобраться с важными насущными вопросами. Одинокая вдова ведь должна знать абсолютно все семейные секреты, верно? А какие не знает, до тех докопается, так что первый визит сегодня — к тётушке.

А второго и не потребуется, потому что уже в саду Ник услышал доносившийся из тётушкиного дома голос Люта.