Адриан прислал письмо на следующее утро, и Мирель поняла, что знает его содержание ещё до того, как сломала печать. Конверт лежал на краю стола рядом с недоеденным завтраком, тёмный воск сохранял оттиск герба Эртейнов, а почерк на обороте был тем самым, который она двадцать лет видела на счетах, записках, книгах и коротких посланиях, оставленных на её подушке в те годы, когда муж возвращался после полуночи. Когда-то один взгляд на эти буквы мог вызвать улыбку. Теперь Мирель долго не протягивала руку, продолжая есть хлеб с мёдом и слушать, как Лина сердито перетряхивает корзину с бельём, потому что прачка снова перепутала несколько полотенец. Рейвен с утра ушёл по своим делам, оставив на столе записку из трёх слов: «Вернусь после полудня». Никаких указаний не покидать дом, никаких предупреждений, что делать в его отсутствие. Именно это, наверное, и заставило Мирель наконец взять письмо мужа: если она не прочитает его только потому, что боится услышать знакомый голос даже на бумаге, такой отказ тоже окажется чужим решением.

Адриан не писал о прощении, не требовал возвращения ковчега и не упоминал Рейвена. Он просил встретиться. Не в их доме, не в Элмаре и не при дворе, а в маленьком павильоне у старой реки, куда они когда-то ездили вдвоём, когда ещё не могли позволить себе собственное загородное поместье. Павильон принадлежал короне, но много лет стоял почти заброшенным, и в молодости Мирель нравилось приносить туда еду в корзине, сидеть на каменных ступенях и смеяться над тем, что будущий великий некромант не умеет заваривать чай. Адриан выбрал место слишком хорошо. Мирель прочитала письмо дважды и только после этого заметила последнюю строку: «Я приду один». Именно эта фраза заставила её отложить бумагу.

— Не нравится? — спросила Лина, не отрываясь от белья. Горничная давно уже не делала вид, будто не замечает переписку хозяйки с мужем, и после последних дней эта фамильярность почему-то не раздражала.

— Наоборот, — ответила Мирель. — Всё очень правильно.

Лина подняла глаза. — Это плохо?

— Когда Адриан хочет получить согласие, он всегда выбирает правильные слова.

Она снова посмотрела на письмо. Муж действительно знал, что делает. После скандала, усыпальницы, бегства и появления палача он наконец перестал пытаться вернуть её приказом. Вместо этого предложил место, связанное не с его нынешней властью, а с тем временем, когда у них почти ничего не было, кроме друг друга. Мирель могла отказаться. Более того, часть её сразу захотела отказаться именно потому, что понимала замысел. Но затем она вспомнила Лианну, рыжую кобылу Руту и тихое «мне ничего не нужно». Ей всё равно придётся говорить с Адрианом. Если не сейчас, то позже. Сердце оставалось закрытым, связь — активной, а вопросы множились быстрее ответов.

— Я поеду, — сказала она.

Лина вздохнула так, будто именно этого ожидала. — Тогда хотя бы Рейвен пусть едет с вами.

— Нет.

— Почему?

Мирель сложила письмо. — Потому что Адриан хочет говорить со мной как с женой. Если я привезу палача, он снова будет разговаривать не со мной, а с человеком, который якобы на меня влияет.

— А он влияет?

Мирель посмотрела на неё.

Лина пожала плечами. — Я просто спрашиваю.

— Раздражает, — ответила Мирель после короткой паузы. — Постоянно. Но решения за меня пока не принимает.

— Редкое достоинство для мужчины.

Мирель улыбнулась. — Ты становишься слишком смелой.

— Возможно, заразилась.

Это прозвучало шуткой, но Мирель всё равно задержала на горничной взгляд. Последние дни действительно меняли не только её. Лина говорила свободнее, чаще возражала, иногда даже спорила. Может быть, просто потому, что рядом больше не было дома с его привычными ролями. Или потому, что сама Мирель перестала требовать прежнего порядка.

К полудню дождь прекратился, и воздух стал прозрачным, холодным. Мирель выбрала то самое зелёное платье, хотя Лина предложила более строгий серый дорожный костюм. Выбор был почти детским, и оттого особенно важным. Адриан не любил этот цвет. Она не собиралась одеваться назло, но и менять платье только потому, что муж заметит, тоже не хотела. Когда Мирель спустилась вниз, Рейвен уже вернулся и сидел за столом, снимая мокрые перчатки.

Он сразу увидел письмо.

— От него? — спросил Рейвен.

— Да.

— Что хочет?

— Встретиться.

Рейвен положил перчатки рядом. — Где?

Мирель назвала место.

Он нахмурился. — Далеко от города.

— Не настолько.

— Я не о сердце.

Она поняла, что он имеет в виду. Павильон находился в стороне от больших дорог, и если Адриан всё-таки решит забрать ковчег или удержать её силой, помощь не появится быстро.

— Он придёт один, — сказала Мирель.

— Он так написал.

— Вы ему не верите?

— Я не знаю его достаточно, чтобы верить.

— Я знаю.

Рейвен посмотрел на неё внимательно. — Именно это меня и беспокоит.

Мирель почувствовала раздражение. — Не начинайте.

— Я ещё ничего не сказал.

— Сейчас скажете, что двадцать лет рядом не делают меня способной правильно оценивать его.

— Нет. Я собирался сказать, что если человек двадцать лет знает ваши слабые места, ему не нужна охрана, чтобы причинить вред.

Ответ оказался слишком точным. Мирель отвела взгляд, поправляя перчатку. — Он не причинит мне физического вреда.

— Верю.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что вы вернётесь с решением, которого не хотели принимать до встречи.

Мирель подняла голову. — А если это будет моё решение?

— Тогда останется вашим.

Он сказал это без раздражения и, как всегда, не попытался добавить больше. Мирель несколько секунд смотрела на него, ожидая продолжения. Ничего.

— Вы не собираетесь запрещать?

— Нет.

— Даже не поедете следом?

— Если попросите — поеду.

— Не попрошу.

— Хорошо.

Вот и всё. Рейвен снова взял перчатки и начал развешивать их возле печи.

Мирель уже направилась к двери, когда он добавил: — Только ковчег оставьте здесь.

Она остановилась.

— Почему?

— Потому что встречаетесь с мужем, а не приносите ему то, за чем он охотится.

— Вы сказали, что не будете принимать решения.

— Это совет.

— Похож на приказ.

Рейвен тяжело вздохнул. — Тогда берите. И если он вырвет ковчег из рук, не говорите потом, что я молчал.

Мирель почти рассердилась, но вместо этого неожиданно согласилась. Вряд ли из-за тона. Скорее потому, что совет действительно был разумным. Сердце оставалось в железном шкафу, и расстояние до павильона не превышало безопасного, даже если бы ковчег всё ещё лежал в усыпальнице.

— Хорошо, — сказала она. — Оставлю.

Рейвен кивнул. — Вот видите. Иногда я могу быть полезен без насилия.

— Не привыкайте.

Карета довезла Мирель до старой речной дороги за час. Дальше пришлось идти пешком, потому что после дождей колея стала слишком мягкой. Павильон показался между голыми деревьями неожиданно маленьким. Мирель помнила его большим, светлым, почти романтическим, но двадцать лет способны изменить размеры любого места. Белая штукатурка облупилась, на крыше появилась тёмная полоса мха, ступени потрескались. Только река оставалась прежней — широкая, холодная, с серым небом в воде.

Адриан уже ждал.

Он стоял у перил без плаща, хотя день был холодным, и смотрел на воду. Когда Мирель подошла, муж обернулся сразу. Она заметила, как взгляд скользнул по зелёному платью, задержался на несколько мгновений, но он ничего не сказал.

— Спасибо, что пришла, — произнёс Адриан.

— Не уверена, что за это надо благодарить.

— Последние дни я уже ничему не уверен.

В его голосе слышалась усталость. Мирель впервые внимательно посмотрела на мужа и заметила, что он почти не спал. Под глазами залегли тени, лицо стало резче. Никакой магической молодости не хватало, чтобы скрыть несколько плохих ночей.

— Ты пришёл один, — сказала она.

— Обещал.

— И не собираешься спрашивать, где ковчег?

Адриан едва заметно улыбнулся. — Собираюсь. Но понимаю, что ты не скажешь.

— Правильно понимаешь.

Он кивнул на павильон. — Внутри холодно. Я принёс чай.

Мирель чуть не рассмеялась. Разумеется. Он принёс чай.

Внутри действительно оказалось прохладно, но на старом столе стояла корзина, два стакана и знакомый металлический чайник. Адриан даже принёс те маленькие пироги с яблоками, которые Мирель любила в молодости. Она посмотрела на них и почувствовала раздражение, почти физическое.

— Это уже слишком, — сказала она.

Адриан замер. — Что?

— Пироги.

— Ты их любила.

— Именно.

Он понял. Лицо стало жёстче. — Я не пытаюсь купить твоё прощение едой.

— Я знаю. Ты пытаешься напомнить, что когда-то был другим.

— Я был тем же человеком.

Мирель сняла перчатки. — Тогда тем хуже.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга, и вся тщательно подготовленная мягкость встречи начала разрушаться ещё до первого глотка чая. Адриан первым сел.

— Хорошо, — сказал он. — Без воспоминаний, если они тебя раздражают.

— Не раздражают. Они настоящие.

— Тогда почему ты злишься?

Мирель села напротив. — Потому что ты используешь их как довод.

Он нахмурился. — Я хотел напомнить, что наш брак не состоял из одной усыпальницы.

— Я и без тебя помню.

— Последние дни ты ведёшь себя так, словно двадцать лет рядом были только обманом.

— Нет, Адриан. Это ты очень хочешь, чтобы я так думала, потому что тогда проще спорить. Если весь наш брак был ложью, ты можешь доказать, что нет, показать несколько хороших лет и почувствовать себя невиновным.

Он молчал.

Мирель налила себе чай. Запах оказался тем же, что когда-то, лёгкий, с мятой. Она сделала глоток и неожиданно вспомнила, как молодой Адриан однажды вылил целую заварку в реку, потому что перепутал соль с сахаром. Тогда они смеялись почти час. Воспоминание не исчезло из-за того, кем он стал. Возможно, именно это делало всё тяжелее.

— Я действительно любил тебя, — сказал Адриан.

— Я знаю.

Он явно не ожидал такого ответа.

— И сейчас люблю, — добавил он после паузы.

Мирель подняла глаза.

— Только недостаточно, чтобы остаться верным.

Адриан болезненно поморщился. — Я не стану оправдывать Эстель.

— Но собираешься.

— Нет. Я поступил с тобой плохо. Я должен был сначала поговорить, потом принимать решения. Я это признаю.

— Удобное признание.

— Почему любое слово теперь становится удобным?

— Потому что ты признаёшь только то, что уже не собираешься исправлять.

Адриан резко отодвинул чашку. — А что ты предлагаешь? Вернуться назад на несколько месяцев и не ложиться с ней?

— Нет.

— Тогда чего ты хочешь услышать?

Мирель посмотрела на него долго. — Сегодня? Ничего. Я пришла не за извинением.

— Тогда зачем?

— Хотела увидеть, что ты скажешь, когда рядом нет дома, слуг и людей, перед которыми надо выглядеть достойным.

Адриан усмехнулся без радости. — Ты действительно считаешь, что я устраивал спектакль?

— Думаю, ты искренне считаешь себя хорошим мужем.

Он замер.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

Адриан откинулся на стул. — Хорошо. Давай поговорим об этом. Я был плохим мужем?

Мирель почувствовала, как внутри всё напряглось. Раньше такой вопрос мгновенно заставил бы её перечислять хорошее: он никогда не бил, не унижал публично, не ограничивал деньги, поддерживал её семью, позволял заниматься домом, считался с мнением. Двадцать лет привычки защищать собственного мужа даже перед ним самим никуда не исчезли.

— Иногда хороший, — сказала она. — Иногда плохой. Как любой человек.

Адриан почти расслабился.

— Но это не имеет отношения к сердцу, — добавила Мирель.

Его лицо снова изменилось.

— Имеет.

— Нет.

— Мирель, всё связано. Ты добровольно вошла в этот род. Мы прошли обряд вместе. Я не тащил тебя на алтарь силой.

— Ты снова туда же.

— Потому что это правда.

— Я не отрицаю, что согласилась.

— Тогда почему теперь говоришь так, будто я украл сердце?

Мирель поставила чашку.

— Потому что согласилась отдать сердце мужу, а не бывшему мужу, который живёт с другой женщиной.

Адриан закрыл глаза на секунду.

— Связь не знает развода.

— А ты знаешь.

— Я не могу изменить природу обряда.

— Но можешь продолжать им пользоваться.

Он молчал.

Вот и центр разговора.

Мирель почувствовала, как дыхание становится глубже.

— Ответь мне просто, — сказала она. — Если я перееду в Элмар и больше никогда не вмешаюсь в твою жизнь, сердце останется в усыпальнице?

— Да.

— Оно продолжит поддерживать тебя?

Пауза.

— Да.

— Если Эстель родит тебе ребёнка?

— Да.

— Если вы будете счастливы?

Адриан раздражённо провёл рукой по столу. — При чём здесь счастье?

— Ни при чём. Я хочу услышать вслух. Ты собираешься жить с другой женщиной, растить с ней ребёнка, а моё сердце будет по-прежнему лежать под твоей будущей могилой и защищать тебя.

— Ты сводишь всё к самой жестокой формулировке.

— Потому что мягкие уже слышала.

Адриан встал и прошёл к окну. Некоторое время смотрел на реку. Мирель не торопила.

— Да, — сказал он наконец. — Связь останется.

— Почему?

Он обернулся. — Потому что она уже существует.

— Это не ответ.

— Потому что разрывать её опасно.

— Тоже не ответ.

— Потому что я не вижу смысла уничтожать то, что двадцать лет защищало нас обоих, только из-за того, что наш брак изменился.

Мирель почувствовала, как злость приходит медленно.

— Защищало нас обоих?

— Да.

— Лианну тоже защищало?

Адриан напрягся.

— Ты была у неё.

— Была.

— Зачем?

— Хотела увидеть женщину, чьё сердце лежит под твоим домом через девятнадцать лет после смерти мужа.

— Лианна здорова.

— Ей ничего не хочется.

— Она старая женщина.

— Она помнит, что когда-то любила лошадей, но не помнит, как чувствовалась любовь к мужу.

Адриан отвернулся.

— Не связывай всё с обрядом, потому что тебе так удобно.

Мирель даже рассмеялась от абсурдности. — Мне удобно?

— Да. Сейчас у тебя появляется объяснение каждому несчастливому дню последних двадцати лет. Любая усталость — сердце. Любая уступка — сердце. Любое изменение характера — сердце. Это опасная мысль, Мирель.

— Возможно.

— Ты всегда была разумной.

— Вот именно эту фразу я теперь ненавижу.

Он посмотрел на неё с раздражением. — Почему?

— Потому что каждый раз, когда я становилась удобнее, ты называл это разумностью.

Адриан медленно вернулся к столу. — Это несправедливо.

— Возможно.

— Ты изменилась с возрастом. Я тоже. Мы перестали спорить из-за каждой мелочи, научились жить вместе. Ты хочешь объявить весь наш зрелый брак следствием магического истощения?

— Нет.

— Тогда что?

Мирель почувствовала, что наступил вопрос, ради которого стоило приезжать.

— Я хочу знать, когда ты впервые заметил, что я меняюсь.

Адриан застыл.

Ответа не было.

Мирель не ожидала получить его легко.

— Не сегодня, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что мы пришли говорить о другом.

— Нет. Ты пришёл убедить меня вернуться в Элмар. Я пришла за ответами.

— Это не ответ, который можно дать в двух словах.

— Значит, позже.

Он кивнул, явно желая отложить тему. Мирель не настаивала. Ещё не время. Впереди были другие вопросы.

— Почему именно Элмар? — спросила она.

— Ты любишь этот дом.

— Любила.

— Хорошо. Любила. Там безопасно. Достаточно близко к усыпальнице, достаточно далеко от столицы. У тебя будет полная самостоятельность.

— Полная?

Адриан сжал губы. — В пределах того, что возможно.

— Вот это мне особенно нравится.

— Что?

— Твоя свобода всегда идёт с примечанием.

— Жизнь вообще состоит из ограничений.

— Твоя тоже?

Он посмотрел непонимающе.

— Если ты захочешь уехать на другой конец королевства, что тебя остановит?

— Работа.

— Не смерть.

— Мирель…

— Если Эстель через пять лет решит уйти от тебя, её тоже можно будет поселить в красивом доме возле усыпальницы?

Адриан резко выпрямился. — Не сравнивай.

— Почему?

— Потому что у неё нет сердечной связи.

Вот и оно.

Мирель почувствовала почти физический холод.

— Ты не собираешься проводить с ней обряд?

Он понял слишком поздно, что сказал.

Пауза стала длинной.

— Не сразу, — произнёс Адриан.

Мирель смотрела на него.

— Не сразу?

— Её дар устроен иначе. До рождения ребёнка вмешательство нежелательно.

— Конечно.

— Не делай выводов.

— Какие?

— Будто я специально оставляю твоё сердце, чтобы не рисковать её.

Мирель встала.

— А разве нет?

— Нет!

Адриан тоже поднялся. — Я оставляю твоё сердце потому, что связь уже существует и разрушать её опасно. Эстель не имеет к этому отношения.

— Но пользоваться моей связью ты будешь, пока живёшь с ней.

— Она не просила.

— Ей и не надо просить.

Он шагнул ближе, но Мирель отступила.

— Послушай меня. Я не планировал это как какую-то холодную схему. Я не сидел и не решал, чьё сердце удобнее оставить. Я встретил женщину, с которой могу иметь наследника. Между нами возникло чувство. Да, я совершил ошибку. Да, должен был сказать раньше. Но сердечная связь с тобой существовала до неё и будет существовать независимо от неё.

Мирель смотрела на мужа и вдруг увидела, что он действительно не понимает.

Не притворяется.

Не издевается.

Для него две вещи существовали отдельно. Брак закончился. Сердце осталось. Любовь могла перейти к другой женщине, а магическая принадлежность первой жены продолжала действовать, потому что так устроен мир.

— Ты когда-нибудь думал, что я могу захотеть его обратно? — спросила она.

Адриан замолчал.

— До этих дней.

— Нет.

Ответ оказался честным.

— Никогда?

— Нет.

— Даже когда решил развестись?

Он медленно покачал головой.

Мирель почувствовала, как внутри становится удивительно тихо.

— Почему?

Адриан нахмурился, словно вопрос требовал пояснения. — Потому что сердце было дано мне.

Она ждала.

Он продолжил: — В день свадьбы. Добровольно. Перед свидетелями. Ты произнесла слова обряда. Я не воспринимал это как вещь, которую можно потребовать обратно через двадцать лет.

Мирель некоторое время просто смотрела на него.

Вот он.

Наконец.

Не магия.

Не традиция.

Не безопасность.

Самая простая причина.

Он считал сердце своим.

— Вещь, — повторила Мирель.

Адриан поморщился. — Я не это имел в виду.

— Именно это.

— Нет. Я говорю о даре.

— Дар тоже можно вернуть, если его использование стало насилием.

— Не всегда.

— Значит, если жена в день свадьбы говорит «я твоя», она твоя навсегда?

— Не передёргивай.

— А сердце?

Адриан устало провёл ладонью по волосам. — Сердце не кольцо, Мирель. Его нельзя просто снять и положить на стол.

— Но можно оставить в усыпальнице после развода.

— Потому что оно связано с моей жизнью.

— Вот мы и вернулись к главному.

Он замолчал.

Мирель подошла ближе. Теперь между ними было меньше шага. Она видела знакомые морщины у его глаз, маленький шрам возле виска, который появился ещё до свадьбы, знала, что правое плечо иногда ноет после холода. Двадцать лет близости никуда не исчезли. Именно поэтому ей хотелось, чтобы он наконец понял.

— Если бы сердце ничего тебе не давало, — спросила она тихо, — ты вернул бы?

Адриан не ответил.

— Только честно.

Он отвёл взгляд.

Этого было достаточно.

— Вот, — сказала Мирель. — Значит, речь не о традиции.

— Речь и об этом тоже.

— Нет. Если бы оно просто лежало под камнем и никому не было нужно, возможно, ты бы назвал мои требования капризом, но в конце концов позволил забрать. Ты держишь сердце потому, что оно полезно тебе.

— Оно сохраняет мне жизнь.

— А мне?

— Тебе тоже.

— Лианна жива.

Адриан резко выдохнул. — Снова Лианна.

— Да. Потому что это очень удобный пример женщины, которая жива и уже почти ничего не хочет.

— Ты не знаешь, что с ней произошло.

— И ты не знаешь?

В его лице мелькнуло что-то.

Мирель заметила.

— Что?

— Ничего.

— Адриан.

— Не сейчас.

— Ты знаешь больше.

— Конечно, знаю больше. Я изучал обряд всю жизнь.

— Тогда почему не рассказал?

— Потому что ты не спрашивала!

Фраза вырвалась громче, чем он хотел.

Мирель отступила.

Адриан сразу понял, насколько ужасно это прозвучало.

— Я не это имел в виду.

— Нет. Именно это.

— Мирель…

— Я не спрашивала, могу ли умереть, если одна уеду слишком далеко. Не спрашивала, почему женщины твоего рода перестают чего-то хотеть. Не спрашивала, что происходит с сердцем, когда муж получает смертельную рану. Поэтому можно было молчать.

— Я не скрывал намеренно каждый эффект.

— Но знал их.

Адриан закрыл глаза. — Некоторые.

— Какие?

— Не здесь.

— Почему?

— Потому что ты сейчас не слышишь ничего, кроме худшего смысла.

Мирель почувствовала, как ярость резко отступает. Осталась усталость.

Вот как всегда.

Если она не принимает его объяснение, значит, неправильно слышит.

— Ты знаешь, что самое страшное? — спросила она.

Адриан смотрел молча.

— Ты действительно считаешь, что заботился обо мне.

— Потому что заботился.

— Я знаю.

Он растерялся.

— Тогда в чём обвинение?

— В том, что забота не помешала тебе считать моё сердце своим.

Адриан сжал губы. — Я никогда не считал тебя собственностью.

— Меня — нет. Только сердце.

— Это разные вещи.

— Для тебя.

Снаружи ветер ударил ветками по стене павильона. Мирель вдруг вспомнила первый год брака. Они действительно приезжали сюда, сидели на этих ступенях, ели дешёвый хлеб и спорили о будущем. Адриан тогда говорил, что однажды будет настолько богат, что купит ей дом у моря. Мирель смеялась и отвечала, что ей не нужен дом, если в нём нет его.

Как давно это было.

И как настоящее.

— Помнишь, когда у нас не было денег на отопление? — спросил Адриан неожиданно.

Мирель посмотрела на него.

— Зачем?

— Просто помнишь?

— Да.

— Ты спала в моём пальто, потому что одеяло было слишком тонким.

— А ты соврал, что тебе не холодно.

Он улыбнулся едва заметно. — Мне было ужасно холодно.

— Я знала.

— Мы тогда делили всё.

Мирель поняла, куда он ведёт.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я знаю, что любила тебя.

— Тогда вспомни, что и я любил. Я не взял сердце у чужой женщины. Ты отдала его человеку, которому доверяла.

— Да.

— И я хранил его двадцать лет.

Мирель почувствовала почти жалость.

— Ты до сих пор не слышишь.

— А ты не хочешь услышать меня.

— Хорошо. Скажи.

Адриан подошёл ближе к столу, опёрся ладонями о край. — Я не проснулся однажды и не решил использовать тебя. Обряд был частью моего рода задолго до нас. Я верил, что он связывает нас навсегда. Ты тоже верила. Когда сердце начало поддерживать меня сильнее, чем ожидалось, я не счёл это кражей. Когда ты стала реже болеть, я считал, что связь работает в обе стороны. Когда понял, что могу пережить вещи, которые раньше убили бы меня, я думал, что это цена и преимущество нашего союза. Не моя ловушка для тебя.

— А когда решил, что союз закончился?

Он замолчал.

— Что изменилось тогда?

— Чувства между людьми могут закончиться. Магия не обязана.

— Очень удобно.

— Опять.

— Потому что это действительно удобно! — Мирель повысила голос. — Ты получил право закончить любовь, когда захотел. Право выбрать другую женщину. Право получить от неё ребёнка. А моя часть клятвы почему-то должна остаться вечной.

Адриан побледнел.

— Я не говорил, что ты обязана продолжать любить меня.

— Нет. Только поддерживать твою жизнь.

— Потому что иначе я могу умереть.

— А если мне не вернуть сердце, кем стану я?

Он не ответил.

— Лианной?

— Не знаю.

— Ты боишься своей смерти больше, чем моей такой жизни.

— Конечно, боюсь смерти!

Слова вырвались почти криком.

Адриан замер, словно сам не ожидал от себя такой откровенности.

Мирель тоже.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Потом он сел.

Медленно.

— Да, — сказал Адриан уже тише. — Я боюсь умереть. Если тебе нужен этот ответ, вот он. Я не хочу умирать. У меня есть работа, знания, годы, которые я ещё могу прожить. Я хочу ребёнка. Хочу увидеть, кем он станет. Хочу закончить то, что начал. Не считаю это преступлением.

Мирель почувствовала, как внутри что-то смягчилось.

Не простило.

Просто увидело человека.

— Я тоже не хочу умирать, — сказала она.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь, что моё тело продолжит жить.

Он поднял глаза.

— Это не одно и то же.

Адриан молчал.

Мирель впервые увидела в его лице не раздражение, а настоящую усталость. Возможно, впервые за все разговоры он хотя бы приблизился к тому, что она пыталась объяснить.

— Я не прошу тебя умереть сегодня, — сказала она. — Я пока даже не знаю, что случится, если вернуть сердце. Рейвен тоже не знает всего. Но я не согласна заранее решить, что твоя жизнь важнее моего права попытаться вернуть себя.

— Этот человек уже говорит о тебе как о своей задаче?

— Нет.

— Он влияет на тебя.

— Конечно. Как и ты. Как Лина. Как Лианна. Как любой человек рядом.

— Ты почти не знаешь его.

— Именно поэтому он пока не успел объяснить мне, чего я должна хотеть.

Адриан отвернулся.

Мирель взяла перчатки.

— Ты уходишь?

— Да.

— Мы ничего не решили.

Она посмотрела на него.

— Ты предложил Элмар?

— Да.

— Я отказываюсь.

— Мирель…

— Это решение.

Он встал. — А сердце?

— Останется у меня.

— Ты не можешь держать его вечно в чужом доме.

— Почему?

— Потому что это опасно.

— Возможно.

— И всё?

— Ты сам сказал, жизнь состоит из ограничений.

Адриан шагнул ближе. — Я не откажусь от попытки вернуть тебя к разумному решению.

Мирель почти улыбнулась. — Вот. Даже сейчас.

— Что?

— Ты всё ещё думаешь, что если я не согласна, значит, решение неразумное.

— Я думаю, что ты действуешь под влиянием боли.

— А ты под влиянием страха смерти. Почему твоё чувство делает тебя разумнее моего?

Он не нашёлся сразу.

Мирель надела перчатки.

У двери остановилась.

— Я хочу одного ответа в следующий раз.

Адриан напрягся. — Какого?

— Когда ты впервые заметил, что я стала удобнее.

Лицо его стало закрытым.

— Я подумаю.

— Нет. Вспомни.

Она вышла.

На улице стало холоднее. Река была почти чёрной, ветер шёл от воды и сразу пробирался под платье. Мирель направилась к дороге, где ждала карета, но через несколько шагов услышала голос мужа.

— Мирель.

Она обернулась.

Адриан стоял на ступенях павильона.

— Я действительно не хотел причинить тебе зло, — сказал он.

Мирель смотрела долго.

Когда-то этого хватило бы.

Когда-то сама мысль о хорошем намерении мужа заставила бы её искать оправдание любому результату.

Теперь не хватило.

— Я знаю, — ответила она. — Именно это и страшно.

Он остался стоять у реки.

На обратной дороге Мирель не плакала. Она смотрела в окно и думала о человеке, который в молодости продавал книги ради её лекарств, грел её холодные руки своими и однажды вынул её сердце, искренне веря, что этим связывает их навсегда. Любовь была настоящей. Забота тоже. Именно поэтому теперь невозможно было утешить себя простой мыслью, что она прожила двадцать лет рядом с чудовищем.

Адриан не был чудовищем.

Он был человеком, который привык считать однажды подаренное сердце своим.

И, возможно, никогда не замечал разницы.