Дождь начался ещё до рассвета, и Мирель проснулась не от стука капель по крыше, а от запаха. Это было настолько странно, что несколько секунд она лежала неподвижно, не понимая, почему сердце-тень бьётся быстрее обычного и почему сырой воздух из приоткрытого окна кажется почти густым. Пахло мокрой землёй, старой корой, дымом из печных труб и чем-то зелёным, хотя в маленьком саду Рейвена уже почти не осталось листьев. Мирель закрыла глаза и неожиданно увидела не эту комнату, а далёкий дом матери, высокий берег реки и себя лет в шестнадцать, босую, с мокрыми волосами, потому что она выбежала под первый летний дождь, не успев даже надеть обувь. Мать кричала из окна, что она простудится, а Мирель смеялась и кружилась в траве до тех пор, пока платье не прилипло к ногам. Воспоминание оказалось таким ярким, что она даже почувствовала вкус дождевой воды на губах.

Она села на кровати и долго смотрела в серое окно. Дождь всегда нравился ей в молодости, это Мирель помнила, но не могла вспомнить, когда именно перестала замечать его запах. В последние годы ненастье означало только грязь на дорогах, задержанные поставки, промокших гостей и необходимость заранее велеть слугам развесить больше плащей у входа. Сезоны постепенно превратились в хозяйственные неудобства, которые надо предусматривать. Мирель раньше считала это естественным взрослением, однако теперь от этой мысли стало неуютно.

В комнате было холодно. Она накинула халат, подошла к окну и распахнула створку шире, хотя вчера вечером сама едва не замёрзла, сидя здесь под одеялом. Ветер сразу бросил в лицо мелкие капли, Мирель зажмурилась и вдохнула глубже. Запах ударил почти болезненно, заставив кожу на руках покрыться мурашками. Хотелось смеяться от одной только нелепости происходящего, но вместе со смехом вдруг пришёл страх: если такой простой запах способен вернуть целый кусок прошлого, сколько ещё вещей она давно перестала чувствовать и даже не заметила потери.

Снизу хлопнула дверь. Потом послышались шаги Рейвена, и Мирель автоматически отступила от окна, словно её застали за чем-то неприличным. Почти сразу она разозлилась на себя, снова подошла и оставила створку открытой. Рейвен появился в коридоре через несколько минут, небритый, в простой рубашке и с перевязанным предплечьем, увидел дождь, залетающий на подоконник, и нахмурился.

— Вы решили затопить комнату? — спросил он, остановившись у двери и глядя на мокрое дерево.

— Мне нравится запах, — ответила Мирель.

Рейвен перевёл взгляд на неё. — Вчера вам не нравился холод.

— Вчера было вчера.

— Убедительно.

Он уже собирался уходить, но Мирель неожиданно спросила: — Вы всегда замечаете только практическую сторону вещей?

Рейвен повернулся. — Какую ещё сторону я должен заметить у открытого окна во время дождя?

— Например, что дождь красиво пахнет.

— Пахнет мокрым садом.

— Именно.

Он посмотрел на неё так, будто подозревал скрытый смысл. Мирель сама не знала, почему этот короткий разговор приносит почти детское удовольствие. Возможно, потому что Рейвен не соглашался ради вежливости. Адриан бы обязательно сказал, что дождь действительно прекрасен, если бы увидел, что это важно жене, даже если секунду назад думал о другом. Рейвен просто считал сад мокрым.

— Вы сегодня страннее обычного, — сказал он наконец.

Мирель прищурилась. — Мы знакомы три дня. Откуда вы знаете, какая у меня обычная степень странности?

— Вчера вы не спорили со мной из-за запаха дождя.

— Возможно, мне просто не нравились вы.

— А сегодня?

Она подумала. — Сегодня тоже не уверена.

Рейвен кивнул, словно ответ его вполне устроил, и ушёл вниз. Мирель закрыла окно только тогда, когда вода действительно начала собираться на полу. При этом настроение не испортилось. Наоборот, она вдруг обнаружила, что улыбается сама себе, и это показалось настолько непривычным, что пришлось остановиться перед маленьким зеркалом над комодом.

Лицо было тем же. Сорок два года, тонкие линии возле глаз, тёмные волосы, в которых уже появилось несколько серебряных нитей. Мирель не выглядела моложе и не чувствовала себя другой женщиной. Но глаза казались живее. Или ей просто хотелось так думать.

Лина принесла утром два платья и сразу начала рассказывать, что остальная одежда остаётся в Южном доме, потому что управляющий отказался выпускать ещё сундуки без прямого распоряжения лорда Эртейна. Мирель слушала, пока горничная раскладывала вещи, а потом заметила тёмно-зелёное платье, которое не надевала несколько лет. — Откуда оно взялось? — спросила она.

— Было в нижнем сундуке, — ответила Лина. — Вы давно его не носите. Я думала, случайно осталось среди дорожных вещей.

Мирель провела пальцами по ткани. — Почему я перестала?

Лина пожала плечами. — Лорд Эртейн однажды сказал, что этот цвет делает вас слишком бледной. После этого вы почти не выбирали зелёное.

Мирель медленно подняла голову. — И всё?

— Кажется, да.

— А мне оно нравилось?

Горничная замялась. — Очень. Когда его только сшили, вы носили дважды за одну неделю, хотя обычно не любили повторяться на приёмах.

Мирель смотрела на платье и чувствовала, как поднимается раздражение. Само по себе замечание Адриана было ничтожным. Муж сказал, что зелёный ей не идёт, жена перестала его носить. Подобные вещи происходят в тысячах браков и не означают никакой магии. Но почему она даже не помнила, что платье когда-то нравилось?

— Дай его, — сказала Мирель.

Лина удивилась. — Сегодня?

— Да.

— Вы никуда не собираетесь.

— А платье можно надевать только для людей?

Горничная улыбнулась уголком губ. — Раньше вы бы сами мне это сказали.

Эта фраза кольнула сильнее, чем хотелось. Мирель промолчала, позволила помочь застегнуть платье и потом некоторое время рассматривала себя в зеркале. Цвет действительно делал кожу светлее, но не болезненной. Наоборот, тёмная зелень подчёркивала глаза. Мирель вдруг вспомнила, как Адриан когда-то сказал за ужином: «Тебе лучше синий, он спокойнее». Тогда она просто согласилась.

Слово «спокойнее» теперь вызывало почти физическое раздражение.

За завтраком Рейвен заметил платье. Точнее, Мирель сначала решила, что не заметил, потому что он молча поставил на стол кашу, хлеб и чай, а потом сел напротив со своей кружкой. Она продержалась почти минуту, прежде чем спросить: — Ничего не скажете?

— О чём?

— О платье.

Он посмотрел. — Зелёное.

Мирель закрыла глаза. — Поразительная наблюдательность.

— Вы спрашивали.

— Мне идёт?

Рейвен задумался настолько серьёзно, что она уже пожалела о вопросе. — Не знаю.

— Что значит «не знаю»?

— Я плохо понимаю, что кому идёт.

— Вы вообще женщин видели?

— Несколько.

Мирель фыркнула. Рейвен продолжил есть, но она заметила едва заметное движение уголка его рта. — Смеётесь? — спросила она.

— Нет.

— Врёте.

— Возможно.

Она неожиданно засмеялась. Не улыбнулась, не коротко выдохнула через нос, а действительно рассмеялась — громко, с запрокинутой головой, от совершенно глупого разговора о зелёном платье. Звук заполнил маленькую кухню так неожиданно, что Мирель сама оборвала смех на середине и замерла.

Рейвен тоже перестал есть.

— Что? — спросил он.

Мирель прижала ладонь к губам. — Я давно так не смеялась.

Он ничего не сказал.

И именно молчание позволило ей услышать собственный голос в памяти. Молодой, слишком громкий, неуместный на приёмах. Адриан раньше любил её смех. В первые годы брака даже специально говорил что-нибудь глупое за столом, чтобы она не могла остановиться. Потом всё реже. Потом появился двор, дом, положение, люди, которым громкая жена верховного некроманта казалась недостаточно сдержанной.

Мирель медленно опустила руку.

— Когда это изменилось? — спросила она скорее себя, чем Рейвена.

Он отложил ложку. — Что именно?

— Я.

Рейвен смотрел молча.

— Я не спрашиваю вас, — добавила она почти резко. — Просто… не помню.

Он кивнул и больше не вмешивался.

Позже Мирель спустилась в его рабочую комнату к ковчегу. Рейвен снял цепь со шкафа и позволил ей самой достать ларец. Каждый раз, когда она брала его на руки, происходило одно и то же: сердце внутри отзывалось несколькими сильными ударами, а тень в груди будто пыталась подстроиться. Сегодня ощущение было заметнее. Мирель села за стол, положила ладони на тёплую крышку и закрыла глаза.

— Сильнее? — спросил Рейвен.

— Да.

— Боль?

— Нет. Скорее как будто оно меня слышит.

Он сел напротив и осторожно разложил вокруг ковчега несколько металлических пластин. После вчерашнего опыта больше не касался серебра голой рукой. Мирель наблюдала, как он работает, и чувствовала нарастающее нетерпение.

— Сколько времени понадобится?

— Не знаю.

— Вы часто так отвечаете.

— Потому что часто не знаю.

— Адриан почти всегда знал.

— Или говорил, что знает.

Мирель раздражённо посмотрела на него. — Вы специально каждый раз напоминаете, что он мне лгал?

Рейвен поднял глаза. — Нет.

— Тогда зачем это сказали?

— Потому что вы сравнили.

Она хотела ответить резко, но остановилась. В последние сутки раздражение вспыхивало слишком легко. На Лину из-за сундуков. На Рейвена из-за его коротких ответов. На дождь, когда тот ослаб. Даже на чай, который сегодня показался безвкусным. Мирель никогда не считала себя особенно терпеливой в молодости, но последние годы почти гордилась выдержкой. Теперь собственная вспыльчивость начинала пугать.

— Со мной что-то происходит, — сказала она.

Рейвен медленно положил пластину на стол. — Да.

Мирель нахмурилась. — Вы могли бы хотя бы сделать вид, что это новость.

— Я заметил вчера.

— Что именно?

— Вы стали больше злиться.

Она отодвинулась. — Простите?

— Первый день вы говорили о муже спокойно. Даже когда рассказывали, что он оставил себе ваше сердце, голос почти не менялся. Вчера вы несколько раз сорвались на меня из-за вещей, которые вообще не имели отношения к нему. Сегодня спорили с дождём, платьем и кашей.

— Я не спорила с кашей.

— Вы сказали, что она слишком жидкая.

— Она слишком жидкая.

— Вот.

Мирель смотрела на него несколько секунд и вдруг почувствовала новый всплеск раздражения. — И вы считаете это смешным?

— Нет. Считаю важным.

— Почему?

Рейвен подвинул один из приборов ближе к ковчегу. Серебряные линии на крышке дрогнули. — Потому что связь с усыпальницей ослабла после того, как вы вынесли сердце. Не сама связь с мужем, а то, что окружало ковчег там. Я сначала думал, что каменная ниша просто защищает ларец. Теперь не уверен.

Мирель почувствовала, как внутри становится холоднее. — Что ещё она делала?

— Возможно, заглушала обратное влияние сердца на вас.

— Объясните нормально.

Рейвен вздохнул. — Ваше настоящее сердце остаётся живым. Оно связано с телом, иначе вы не могли бы существовать. Но если вы постоянно ощущали бы каждое его состояние, каждый удар, каждое изменение, жить с сердцем в усыпальнице было бы трудно. Значит, между вами должен быть слой, который уменьшает связь.

— Это звучит разумно.

— Да. Только я не вижу причины делать его настолько сильным.

Мирель замерла. — Насколько?

— Настолько, чтобы женщина почти перестала чувствовать собственное сердце.

Она смотрела на ларец.

— И вы думаете, что теперь этот слой исчезает?

— Ослабевает. Поэтому вы чувствуете больше.

— Дождь?

— Возможно.

— Смех?

— Возможно.

— Злость?

— Особенно её.

Мирель медленно отняла руки от ковчега. Ей вдруг захотелось поставить его обратно в шкаф, закрыть дверь и на несколько часов ничего не знать. Рейвен заметил движение, но не стал останавливать.

— Это не обязательно плохо, — сказал он.

Она резко подняла голову. — Не говорите мне, что хорошо.

— Я и не говорил.

— Вы собирались.

— Нет. Я собирался сказать, что пока не знаю, что именно возвращается. Это могут быть обычные эмоции, которые раньше приглушались. Может быть реакция на стресс. Может быть что-то ещё.

— Прекрасно.

Мирель встала и прошлась по комнате. Маленькое пространство стало тесным. На стене висел старый плащ Рейвена, возле двери стояли сапоги, на полке лежала раскрытая книга. Всё раздражало своей обычностью. Как можно обсуждать исчезновение двадцати лет чувств в комнате, где пахнет пылью и вчерашним чаем?

— Я должна была заметить, — сказала она.

Рейвен не ответил.

— Если действительно становилась другой, я должна была заметить.

— Люди редко замечают медленные изменения.

— Не надо меня оправдывать.

— Я не оправдываю.

— Тогда что вы делаете?

— Говорю факт.

Мирель остановилась напротив него. — Я жила с этим человеком двадцать лет. Не день, не месяц. Я знала, как он дышит во сне. Знала, когда он врёт советникам, когда болит спина, когда собирается попросить меня сделать то, чего я не хочу. И при этом не заметила, что сама постепенно исчезаю?

Рейвен долго смотрел на неё. — Возможно, не исчезали.

— А что тогда?

— Уставали.

Мирель нахмурилась.

— Если сердце действительно принимало часть того, что предназначалось вашему мужу, — продолжил он, — изменения могли идти не постоянно. Скорее после определённых событий. Болезнь. Ранение. Сильное истощение. Потом вы восстанавливались не полностью. Следующий раз — ещё немного меньше.

Эти слова остановили её.

Мирель медленно вернулась к столу.

— Что вы сказали?

— Что?

— После событий.

Рейвен понял раньше, чем она успела объяснить. — Вы что-то вспомнили?

Она села.

Три года назад Адриана ранили у дворца. Клинок вошёл под рёбра. Мирель помнила кровь на рубашке, лекаря, который сказал, что рана почти смертельная, и неделю, после которой муж уже ходил по дому. Она сама тогда не могла подняться по лестнице без отдышки почти месяц.

— Было покушение, — сказала она медленно. — Три года назад. Он должен был умереть. По крайней мере, лекарь так говорил. Адриан восстановился очень быстро. А я… — Мирель закрыла глаза, пытаясь вспомнить точнее. — Я сначала думала, что просто перенервничала. Потом перестала хотеть выходить из дома. Отменила поездку к сестре. Мне всё казалось слишком утомительным.

Рейвен молчал.

— Ещё раньше была лихорадка, — продолжила Мирель. — Восемь лет назад. Он заболел после работы в северных склепах. Три человека умерли. Адриан выжил. А я потом почти всю зиму ничего не хотела. Даже Рождество раздражало. — Она подняла глаза. — Тогда Лина сказала, что я стала слишком тихой.

Рейвен медленно кивнул.

— Это может быть связано?

— Может.

— Не говорите «может». Скажите, что думаете.

Он посмотрел на ковчег. — Думаю, ваше сердце не просто поддерживало его жизнь.

Мирель почувствовала, как пальцы становятся холодными.

— Что ещё?

— Принимало часть последствий.

— Каких?

— Тех, которые его тело не должно было пережить.

Тишина в комнате стала тяжёлой.

Мирель несколько секунд не понимала смысл. Потом поняла.

— То есть когда его ранили…

— Я пока не знаю механизм.

— Рейвен.

— Мирель, я не стану выдумывать то, чего не проверил.

Она резко встала. — Мне не нужны осторожные слова. Адриан двадцать лет кормил меня осторожными словами.

Рейвен тоже поднялся. — Хорошо. Тогда версия. Не истина. Версия.

Она кивнула.

— Ваше сердце служит ему якорем. Когда его жизнь получает повреждение, которое должно привести к смерти или серьёзному разрушению, связь отводит часть этого в сердце. Не обязательно физическую рану один к одному. Скорее саму тяжесть смерти.

Мирель побледнела. — И что происходит со мной?

— Возможно, сердце удерживает её внутри себя. Но поскольку сердце остаётся вашим, часть давления проходит обратно в тело. Усталость. Отсутствие желаний. Эмоциональная тупость.

Она медленно опустилась обратно на стул.

В памяти всплывали эпизоды, которые раньше не складывались вместе. Адриан падает с лестницы после неудачного ритуала и ломает несколько рёбер. Через неделю уже работает. Мирель в то же время две недели почти не выходит из спальни. Муж возвращается после зимней экспедиции обмороженный и истощённый. Она всю весну чувствует себя пустой. Потом ещё один случай. Ещё.

— Я думала, старею, — сказала она.

Рейвен молчал.

— Потом думала, что просто устала от людей. От дома. От брака даже иногда. Но это не было похоже на несчастье. Просто… всё переставало иметь значение.

Он сел напротив. — Именно это меня и беспокоит.

Мирель подняла глаза. — Что?

— Боль человек замечает. Страх замечает. Потерю крови тоже. А если у него постепенно забирают желание сопротивляться, он может решить, что просто стал разумнее.

Она отвернулась.

Фраза попала слишком точно.

Сколько раз Мирель сама говорила: «Я стала спокойнее». Сколько раз знакомые хвалили её выдержку. Адриан особенно. «Ты раньше вспыхивала из-за мелочей», — говорил он с улыбкой. «Теперь с тобой можно разговаривать».

Теперь с тобой можно разговаривать.

Мирель прижала ладонь ко рту.

— Он знал? — спросила она.

Рейвен не ответил сразу. — Не знаю.

— Должен был.

— Возможно.

— Он верховный некромант.

— Это не значит, что он понимает каждый эффект старого обряда.

— Хватит его защищать.

— Я не защищаю.

— Тогда перестаньте давать ему оправдания.

Рейвен откинулся на спинку стула и посмотрел на неё устало. — Вы хотите, чтобы я сказал: ваш муж двадцать лет сознательно высасывал из вас чувства и радовался удобной жене. Я не могу этого сказать, потому что не знаю.

Мирель сжала кулаки. — Но вы думаете, что он мог видеть изменения.

— Да.

Ответ прозвучал сразу.

Она замерла.

— И ничего не сделать?

— Да.

Мирель почувствовала, как злость проходит сквозь всё тело, горячая, почти приятная после долгих лет пустоты. Хотелось швырнуть чашку в стену. Хотелось ехать к Адриану и заставить его отвечать прямо сейчас. Хотелось найти зелёные платья, которые она выбросила, письма, которые перестала писать, музыку, которую больше не слушала, и вернуть всё разом.

Рука сама схватила стоявшую на столе кружку.

Рейвен посмотрел на неё.

— Если хотите разбить, лучше об пол, — сказал он. — Стена старая.

Мирель уставилась на него.

— Вы серьёзно?

— Пол каменный.

Она швырнула кружку.

Глина разлетелась на несколько крупных осколков.

Звук оказался громким.

Снизу почти сразу послышались быстрые шаги Лины. Она вбежала в комнату, увидела осколки, потом Мирель и замерла.

— Что случилось?

Мирель тяжело дышала.

— Я разбила кружку.

Лина моргнула.

— Вижу.

— Специально.

Горничная медленно перевела взгляд на Рейвена.

Он пожал плечами. — Стена цела.

Лина снова посмотрела на хозяйку.

И вдруг улыбнулась.

Не широко. Осторожно.

— Вы раньше тоже били посуду.

Мирель замерла.

— Когда?

— Давно. Ещё когда я только пришла к вам. Один раз после ссоры с лордом Эртейном разбили вазу.

— Я не помню.

— Он тогда сказал, что это была любимая ваза его матери, а вы ответили, что теперь она хотя бы перестала быть уродливой.

Рейвен кашлянул, явно скрывая смех.

Мирель посмотрела сначала на него, потом на Лину.

И тоже рассмеялась.

На этот раз громче.

Смех пришёл сквозь злость, почти без разрешения, и оказался настолько сильным, что Мирель пришлось опереться на стол. Лина начала смеяться следом. Рейвен продержался дольше всех, но в конце концов отвернулся к окну, и по движению плеч Мирель поняла, что даже он не выдержал.

Когда всё закончилось, она вытерла выступившие слёзы и впервые не смогла сразу определить, от чего они — от смеха или от боли.

— Я действительно сказала про вазу? — спросила она.

— Да, — ответила Лина. — И потом три дня не разговаривали с господином.

Мирель покачала головой.

— Почему я это забыла?

Горничная сразу перестала улыбаться.

Рейвен посмотрел на ковчег.

Ответ никто не произнёс.

После обеда Мирель попросила Лину найти в сундуках старые ноты. Та удивилась, но через час принесла небольшую папку, которую случайно забрала вместе с личными бумагами. На обложке было написано рукой Мирель её девичье имя. Она открыла и почти сразу узнала пьесу, которую играла в первые годы брака.

— У вас есть инструмент? — спросила она Рейвена.

— Нет.

— Совсем?

— Я живу один.

— Одинокие люди не могут иметь фортепиано?

— Могут. Я не умею играть.

Мирель раздражённо вздохнула. — Вы совершенно бесполезны.

— В вопросах музыки — да.

Лина вспомнила небольшую таверну через две улицы, где стояло старое пианино. Мирель сначала отказалась идти. Потом поймала себя на том, что отказ возник автоматически: приличная женщина её положения не идёт днём в простую таверну только потому, что захотела сыграть старую мелодию.

И почти сразу передумала.

Через полчаса они вошли в почти пустой зал. Хозяин узнал Рейвена, побледнел, но ничего не сказал. Мирель заплатила за еду, хотя есть не собиралась, и спросила разрешения воспользоваться инструментом.

Клавиши оказались стёртыми. Несколько нот звучали фальшиво.

Она положила пальцы.

Первые такты дались плохо.

Руки помнили меньше, чем хотелось. Мирель ошиблась, остановилась, начала снова. Потом ещё раз.

На четвёртой попытке мелодия сложилась.

И что-то внутри неё тоже.

Музыка была простой. Ничего великого. Молодая Мирель когда-то играла её вечерами, пока Адриан читал за столом. Она помнила, как он иногда подходил сзади, клал подбородок ей на плечо и просил повторить любимое место.

Пальцы дрогнули.

Но Мирель продолжила.

В какой-то момент запах таверны исчез. Осталась музыка, дождь за окнами и ощущение собственного сердца, которое билось в ковчеге далеко в доме Рейвена, но словно слышало каждый звук.

Когда последняя нота затихла, Мирель долго не убирала руки.

— Я любила это, — сказала она.

Лина стояла рядом и молчала.

Рейвен сидел в дальнем углу.

Мирель посмотрела на него. — Не спрашивайте, почему перестала.

— Не собирался.

— Я всё равно не знаю.

Они вернулись домой под дождём.

Мирель шла пешком, хотя Лина предлагала нанять экипаж. Подол зелёного платья намок, сапоги быстро испачкались, волосы растрепал ветер. Ей было холодно, но запах мокрого города всё ещё казался удивительно живым.

Рейвен шёл рядом.

— Вы всегда так медленно ходите? — спросил он.

— Сегодня хочу медленно.

— Тогда хорошо.

Мирель посмотрела на него.

Раньше подобный ответ раздражал.

Теперь нет.

— Вы заметили изменения раньше меня, — сказала она.

— Некоторые.

— Почему не сказали сразу?

Рейвен подумал. — Потому что вы и так слишком много узнали за несколько дней.

— Решили за меня?

Он поморщился. — Похоже на то.

Мирель удивилась.

— И?

— И, возможно, зря.

Она ждала оправдания.

Его не последовало.

— Просто зря?

— Да.

Мирель отвернулась, скрывая улыбку.

После нескольких шагов сказала: — Адриан никогда не признавал ошибки так быстро.

— Я не женат двадцать лет. Есть шанс, что со временем испорчусь.

Она засмеялась.

Громко.

На улице обернулись двое прохожих.

Мирель увидела их взгляды и на секунду смутилась. Потом снова рассмеялась, уже потому, что смутилась.

Вечером она сидела возле ковчега одна. Рейвен ушёл проверить какие-то дела, Лина была на кухне, а дождь всё ещё шелестел по крыше. Мирель положила ладони на крышку и почувствовала под ними ровное биение.

— Что ты помнишь? — прошептала она.

Сердце ударило.

Конечно, это ничего не значило.

Но Мирель всё равно закрыла глаза.

В памяти приходили куски жизни. Не великие события. Мелочи. Красное платье, которое она купила вопреки совету свекрови. Танец с Адрианом на первом придворном балу. Ссора из-за того, что он три ночи подряд работал и не приходил домой. Желание поехать к морю. Запах жареных каштанов. Глупая ваза.

Потом годы становились тише.

Воспоминания оставались, но эмоции в них будто бледнели.

Мирель не знала, насколько это связано с сердцем и насколько с обычной жизнью. Возможно, Рейвен прав: часть изменений была естественной. Люди действительно взрослеют, устают, становятся другими.

Но теперь ей впервые пришёл страшный вопрос.

Что, если Адриан заметил?

Не понял причину сразу.

Просто заметил, что жена стала удобнее.

Меньше спорит.

Меньше требует.

Легче прощает.

И ему это понравилось.

Мирель открыла глаза.

Злость снова пришла, но теперь не хотелось разбивать кружки.

Хотелось ответа.

Она услышала, как открывается входная дверь. Через минуту Рейвен появился в комнате, стряхивая дождь с плаща.

— Вы мокрый, — сказала Мирель.

— Дождь.

— Я уже знаю, как он работает.

Он снял плащ и повесил у двери.

Мирель продолжала смотреть на ковчег.

— Я хочу спросить его.

Рейвен остановился.

— Мужа?

— Да.

— О чём?

Она провела пальцами по собственному имени на крышке.

— Когда он впервые заметил, что я стала другой.

Рейвен долго молчал.

Потом подошёл ближе.

— Возможно, ответ вам не понравится.

Мирель подняла глаза.

— Думаю, мне уже надоело жить только с теми ответами, которые нравятся.