Адриан постучал ещё раз, и на этот раз Мирель успела заметить, как изменилось её собственное тело. Не страх — страх был бы понятнее. Просто всё внутри мгновенно собралась в ту привычную форму, в которой она прожила рядом с ним последние годы: плечи выпрямились, дыхание стало тише, мысли сами начали искать правильные слова, способные не усилить раздражение мужа. Мирель стояла у стола, прижимая к себе завёрнутый в ткань ковчег, и с неожиданным отвращением понимала, что даже сейчас, после усыпальницы, дороги и рассказа Рейвена, часть её уже готовилась объясняться. Не требовать, не решать, а именно объяснять, почему она сделала то, что сделала, словно право на собственное сердце становилось убедительнее только после хорошей речи.

Рейвен посмотрел сначала на дверь, потом на неё. — Вы хотите его видеть? — спросил он так буднично, будто снаружи стоял не один из самых влиятельных людей королевства с неизвестным числом сопровождающих, а сосед, пришедший вернуть забытый инструмент. Мирель не сразу ответила. Она почти ожидала другого: что палач велит ей спрятаться, сам решит, что делать, отодвинет от опасности и возьмёт разговор на себя. Так поступил бы Адриан. Так поступило бы большинство мужчин, привыкших считать защиту достаточным основанием для распоряжений. Рейвен просто ждал. — Не знаю, — призналась она наконец, и эти два слова дались тяжелее, чем хотелось. — Я не хочу снова слушать, почему он всё делал ради моего блага. Но если не выйду, он решит, что вы удерживаете меня здесь.

— Пусть решает, — ответил Рейвен, чуть повёл плечом и отошёл от окна. — Мне безразлично, что он обо мне думает.

— Вам легко говорить.

— Да.

Мирель подняла на него взгляд. Он не улыбался. В этом доме вообще никто не пытался сделать её положение менее неприятным при помощи красивых формулировок. Рейвен не говорил, что всё обязательно будет хорошо, не уверял, что она сильная, не пытался объяснить чужие мотивы. Просто признавал очевидное: ему действительно легче, потому что Адриан не был его мужем, не прожил с ним двадцать лет и не знал, какими словами заставить замолчать ещё до начала спора.

Снаружи снова раздался голос: — Мирель, я знаю, что ты там. Я не собираюсь входить силой, но мы поговорим сейчас.

Она закрыла глаза на мгновение. Даже эта фраза была ему удивительно свойственна. Не угроза. Обещание разумного человека, который уже решил, что разговор состоится, и оставил жене только выбор места. Мирель положила ковчег обратно на стол, медленно расправила ткань поверх крышки и направилась к двери. Рейвен не остановил её. Лишь когда она взялась за ручку, сказал: — Если захотите закончить разговор, просто закройте дверь.

Мирель обернулась. — Он не позволит мне просто закрыть дверь.

— Это моя дверь, — ответил Рейвен. — Позволит.

В иной момент она, возможно, сочла бы это хвастовством. Теперь просто открыла.

Адриан стоял на крыльце один. За калиткой действительно ждали трое всадников, но никто из них не приближался. Муж был в дорожном плаще, без головного убора, волосы растрепал ветер, и впервые за много лет он выглядел не верховным некромантом, к которому привыкают обращаться прежде, чем он успевает повысить голос, а мужчиной, которого подняли слишком рано и заставили ехать через половину города за женщиной, решившей не подчиниться. Его взгляд мгновенно скользнул за плечо Мирель, к столу, и остановился на свёртке.

— Отдай мне ковчег, — сказал Адриан.

Ни приветствия, ни вопроса о её самочувствии.

Мирель почувствовала, как что-то внутри болезненно выпрямилось.

— Доброе утро, — ответила она.

Он сжал челюсть. — Мирель.

— Я слышу.

— Тогда не заставляй меня повторять. Ты не понимаешь, что вынесла из усыпальницы. Верни ковчег, и мы спокойно обсудим всё остальное.

— Нет.

Слово прозвучало не громко. Мирель почти ждала, что следом придётся объяснять, оправдываться, перечислять вчерашние открытия. Но ничего не добавила.

Адриан посмотрел на неё внимательнее. — Ты провела ночь рядом с человеком, который только что попытался вмешаться в нашу связь, и теперь считаешь, что понимаешь её лучше меня?

— Нет, — ответила Мирель. — Я считаю, что лучше тебя понимаю только одну вещь. Я не хочу отдавать сердце обратно.

— Оно не было у тебя.

— Вот именно.

Несколько секунд они молчали. Рейвен оставался где-то за спиной, но не вмешивался. Мирель чувствовала его присутствие и одновременно странное отсутствие давления: он не стоял вплотную, не подсказывал, что говорить, не превращал её отказ в собственную победу.

Адриан, напротив, всё сильнее терял терпение. — Ты вчера едва не умерла на дороге, — произнёс он уже тише, словно напоминая очевидное ребёнку. — Сегодня таскаешь ковчег по городу и позволяешь палачу касаться защиты, которую даже не понимаешь. Это не свобода, Мирель. Это паника.

Она почувствовала укол боли, потому что часть её снова захотела проверить себя: а вдруг он прав. Вдруг всё происходящее действительно было истерикой женщины, которую бросили после двадцати лет брака. Вдруг завтра она проснётся, успокоится и увидит собственные поступки иначе. Эта мысль держалась всего несколько секунд, пока Мирель не вспомнила десятки женских имён под камнем.

— Я была в усыпальнице, — сказала она.

Адриан замер.

Совсем немного. Другой человек, возможно, не заметил бы.

Мирель заметила.

— Я видела Лианну, — продолжила она. — Терезу. Мелину. Они живы, Адриан. Их сердца всё ещё там. Муж Лианны умер почти двадцать лет назад.

Он отвёл взгляд.

Этого оказалось достаточно.

— Ты знала, что у женщин нашего рода сердца остаются в усыпальнице после смерти мужей, — произнёс Адриан, снова вернув себе спокойствие. — Это часть традиции. С ней можно спорить, но она не делает происходящее преступлением.

— Лианна ничего не хочет.

— Лианне семьдесят два года.

— Она была другой.

— Люди меняются.

Мирель посмотрела на него и впервые почти не чувствовала желания убедить. Это оказалось неожиданно легко. — Конечно, — сказала она. — Особенно удобно, когда меняются только жёны.

Адриан резко выдохнул и перевёл взгляд на Рейвена, который наконец появился в дверном проёме. — Вы прекрасно понимаете, во что вмешиваетесь?

— Да, — ответил палач.

— Тогда объясните ей, что открывать ковчег без меня опасно.

— Уже объяснил.

Адриан явно не ожидал этого. — И всё равно позволяете ей держать его здесь?

— Это её сердце.

Тишина после этих слов стала почти осязаемой.

Адриан медленно повернулся к Мирель. — Ты уже успела рассказать ему достаточно, чтобы он выбрал удобную сторону.

— Мне не нужна его сторона.

— Тогда вернись домой.

— Нет.

— В Южный дом.

— Нет.

— В Элмар.

Мирель неожиданно устала. Не от дороги, не от бессонной ночи. От самой конструкции разговора, в которой он продолжал предлагать ей разные клетки и искренне считал их вариантами. — Я останусь здесь, — сказала она.

Адриан посмотрел на Рейвена так, будто услышал наконец настоящее оскорбление. — В доме палача?

— Пока да.

— Ты понимаешь, как это будет выглядеть?

Мирель почти рассмеялась. За последние два дня выяснилось, что её сердце двадцать лет лежит отдельно от тела, муж собирается жениться на молодой пророчице, а половина женщин его рода существует рядом со своими сердцами как тихие тени. И сейчас самым важным оказалось, как будет выглядеть её пребывание в чужом доме.

— Нет, — ответила она. — И впервые за очень долгое время мне всё равно.

Адриан долго смотрел на неё. Потом лицо его стало холоднее. — Я не стану отнимать ковчег силой, — сказал он. — Не потому, что не могу. Потому что любое грубое вмешательство опасно для тебя. Но это не означает, что я соглашусь наблюдать, как ты разрушаешь связь, от которой сама зависишь.

— Я не прошу соглашаться.

— Рейвен, — произнёс он, уже обращаясь к палачу, — если с ней что-нибудь случится из-за ваших действий, королевская должность вас не защитит.

Рейвен опёрся плечом о косяк. — Если с ней что-нибудь случится из-за ваших действий, ваша должность тоже.

Мирель закрыла глаза на секунду. Мужчины. Даже когда оба говорят о её жизни, обязательно найдётся момент, когда разговор начнёт превращаться в обмен угрозами.

— Достаточно, — сказала она. — Адриан, уходи.

Он снова посмотрел на неё, и впервые в его лице появилось не раздражение, а почти растерянность. — Мирель…

— Я не хочу разговаривать ещё час. Не хочу, чтобы ты снова объяснял. Не хочу возвращаться. Сегодня я останусь здесь. Завтра тоже, если решу. Ты можешь злиться, беспокоиться и считать меня неблагодарной. Но сейчас уйди.

Мирель ожидала сопротивления. Он стоял неподвижно, потом медленно кивнул. — Хорошо. Но я пришлю лекаря.

— Не надо.

— Хотя бы Лину.

— Лина сама решит, хочет ли остаться со мной.

Адриан дёрнул уголком рта. — Ты решила теперь превращать каждую мелочь в борьбу за независимость?

— Возможно, — ответила Мирель. — У меня мало опыта.

Он ничего не сказал.

Повернулся и пошёл к калитке.

Только когда всадники скрылись за поворотом, Мирель поняла, что всё это время сжимала пальцы так сильно, что ногти оставили на ладонях красные полумесяцы.

Рейвен закрыл дверь.

— Чай? — спросил он.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Вы только что выгнали мужа, который может заставить половину двора встать по стойке, а вы спрашиваете, хочу ли я чай?

— Вы хотите?

Мирель задумалась.

Это оказалось неожиданно сложным.

— Не знаю.

Рейвен кивнул. — Тогда не буду.

И ушёл к столу.

Она осталась стоять у двери, совершенно потерянная от того, что разговор действительно закончился. Никто не убеждал её выпить успокаивающий настой. Не предлагал лечь. Не велел горничной приготовить ванну. Не спрашивал, собирается ли она плакать. Рейвен просто вернулся к своей повязке, словно признал её право несколько минут постоять посреди комнаты и не знать, чего ей нужно.

Мирель медленно подошла к окну.

Села.

Потом просидела там почти час.

Никто не подошёл спросить, почему.

Сначала это казалось странным. В доме Адриана любое её долгое молчание кто-нибудь замечал. Лина приносила чай, управляющий спрашивал, не отменить ли встречу, муж интересовался, болит ли голова. Мирель привыкла считать это заботой. Наверное, во многом заботой оно и было. Только теперь, глядя на небольшой сад за окном Рейвена, она впервые заметила, что даже забота постоянно требовала от неё реакции. Надо было сказать, что всё хорошо. Или плохо. Поблагодарить. Объяснить. Разрешить помочь.

Здесь её оставили в покое.

Через некоторое время Рейвен прошёл мимо с охапкой дров. Мирель уже ожидала вопроса, но он просто открыл дверь во двор, вынес пустую корзину и вернулся. Потом разжёг печь сильнее. Ещё позже поставил на стол хлеб, сыр и миску с яблоками.

— Вы не завтракали, — сказал он.

Мирель посмотрела на еду. — Это вопрос?

— Нет.

— А если я не хочу?

— Не ешьте.

Она нахмурилась. — И вы не будете объяснять, что после бессонной ночи надо поесть?

— Вы взрослая.

— Адриан тоже часто это говорил.

— Видимо, не верил.

Мирель подняла на него взгляд. Рейвен уже резал хлеб.

Она неожиданно рассмеялась.

Не громко, но достаточно, чтобы он на секунду остановился.

— Что?

— Ничего. Просто вы ужасно разговариваете с женщинами.

— Я редко завтракаю с женщинами.

— Это заметно.

— С мужчинами лучше не получается.

Она снова улыбнулась и только потом поняла, что хочет есть.

Не потому, что надо.

Хочет.

Мирель подошла к столу, взяла ломоть хлеба и яблоко. Сыр оказался слишком солёным, нож тупым, чайник, который Рейвен всё-таки поставил на огонь, протекал у ручки. В доме Адриана за подобный завтрак повар лишился бы места. Здесь Мирель съела всё.

После еды возникла первая настоящая проблема.

— Где я буду спать? — спросила она.

Рейвен посмотрел на лестницу. — Наверху две комнаты. Моя и пустая.

— Пустая?

— Там кровать.

— Тогда почему пустая?

— Потому что никто не живёт.

Мирель закрыла глаза. — Иногда я не понимаю, вы специально отвечаете так или иначе не умеете.

— Не умею что?

— Разговаривать нормально.

— Я думал, мы уже установили.

Комната наверху оказалась небольшой, но чистой. Железная кровать, комод, таз, кувшин, одно окно во двор. Ни ковра, ни полога, ни зеркала в полный рост. Мирель стояла посреди помещения и чувствовала себя почти бедной родственницей, которую приютили на одну ночь. Потом вспомнила Элмар. Огромную спальню с резной кроватью, голубыми шторами и видом на сад. Адриан выбрал её специально для жены.

И почему-то эта маленькая пустая комната показалась лучше.

— Постельное бельё в сундуке, — сказал Рейвен из дверей. — Если холодно, возьмите второе одеяло.

— А вы не спросите, какое мне нравится?

Он нахмурился. — Одеяло?

— Да.

— У меня два.

Мирель посмотрела на него и покачала головой. — Ничего.

Рейвен ушёл.

Она открыла сундук сама.

Выбрала более толстое одеяло.

Потом долго стояла у комода, понимая, что у неё почти нет вещей. Всё осталось в Южном доме, а Лина, вероятно, сейчас решает, что делать после отъезда хозяйки. Мирель вдруг представила собственный гардероб: десятки платьев, разложенных по сезонам, ткани, которые выбирались вместе с портнихой, цвета, которые Адриан предпочитал видеть на ней. Тёмно-синий. Серый. Вишнёвый для приёмов. Белый он не любил, говорил, что делает её слишком бледной.

Она остановилась.

Когда Мирель в последний раз покупала платье только потому, что ей самой нравился цвет?

Вопрос оказался нелепым.

Она не помнила.

Через два часа приехала Лина.

Горничная ворвалась в дом с двумя сундуками, злостью на лице и молодым кучером за спиной. — Если вы ещё раз решите исчезнуть до рассвета с собственным сердцем под плащом, я хотя бы прошу оставить записку, — заявила она сразу, даже не поздоровавшись с Рейвеном. — Лорд Эртейн вернулся в Южный дом раньше меня и спрашивал, где вы. Я сказала, что не знаю. Это была правда, и мне совершенно не понравилось, что она правда.

Мирель почти почувствовала привычный укол вины. — Прости.

Лина остановилась.

Мирель редко просила у слуг прощения. Она была доброй хозяйкой, старалась быть справедливой, но годами существовал установленный порядок, где её решения не требовали объяснений.

— Я не должна была заставлять тебя искать меня, — добавила Мирель.

Лина моргнула и быстро отвела взгляд. — Тогда больше не делайте так.

— Постараюсь.

Рейвен, стоявший у печи, наблюдал за ними несколько секунд, потом взял один из сундуков и понёс наверх.

Лина уставилась ему вслед. — Он сам таскает вещи?

— Видимо.

— У него нет слуг?

— Видимо, нет.

— Как он живёт?

Мирель посмотрела на стол, тупой нож и криво заштоптанную занавеску. — Плохо.

Сверху донёсся голос Рейвена: — Я слышу.

Лина прижала ладонь ко рту.

Мирель засмеялась снова.

К вечеру дом стал теснее. Лина заняла маленькую комнату рядом с кухней, вещи Мирель разместились наверху, а ковчег Рейвен перенёс в старый железный шкаф в своём рабочем помещении и закрепил дверь простой цепью. Не потому, что цепь могла остановить Адриана, а потому что, как он объяснил, «иногда полезно хотя бы услышать, что тебя грабят». Мирель не стала спорить.

Потом наступило странное время между днём и ночью, когда в прежней жизни она почти всегда знала, что будет делать.

В шесть подавали чай.

В семь надо было переодеться к ужину.

Если ожидались гости, начиналась ещё одна последовательность действий, от которой не отходили годами.

Сегодня ничего не происходило.

Мирель спустилась в гостиную в простом домашнем платье и увидела Рейвена, который чинил кожаный ремень у стола.

— Во сколько ужин? — спросила она.

Он поднял глаза. — Когда захотите есть.

Она замерла.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Но вы сами когда едите?

— По-разному.

— А если я хочу раньше?

— Ешьте раньше.

Мирель почувствовала раздражение. — Невозможно жить без порядка.

— Я живу.

— Это не аргумент в вашу пользу.

Рейвен посмотрел вокруг. — Возможно.

Она села напротив.

Некоторое время наблюдала, как он продевает нить через толстую кожу.

— Что вы обычно едите вечером?

— То, что осталось.

— От чего?

— От дня.

Мирель закрыла лицо ладонью.

Рейвен продолжил работать.

Через минуту она спросила: — А что вы хотите сегодня?

Он посмотрел на неё.

Вопрос, кажется, удивил его.

— Не знаю.

Мирель медленно опустила руку.

— Вот видите.

— Что?

— Ничего.

Теперь уже она почти улыбалась.

Лина нашла на кухне овощи, немного мяса и крупу. Мирель впервые за очень долгое время сама пошла посмотреть, что можно приготовить, хотя дома никогда не занималась этим лично. Не потому, что не умела совсем, а потому что последние пятнадцать лет для этого существовал повар. Она стояла перед полками и неожиданно поняла, что не хочет тяжёлого мяса. Не хочет сладкого вина. Хочет горячего супа с большим количеством зелени и свежего хлеба.

Это было настолько ничтожное желание, что Мирель почти рассердилась.

И всё же сказала: — Давай суп.

Лина посмотрела на неё. — Какой?

Мирель открыла рот.

Раньше она бы ответила: «Как обычно».

Теперь «обычно» вдруг стало подозрительным словом.

— С луком, — сказала она после паузы. — И острым перцем. Побольше.

— Вы не любите острое.

Мирель нахмурилась. — Я?

— Всегда просили почти без перца.

Она попыталась вспомнить.

Не получилось.

— Тогда сегодня узнаем.

Суп оказался слишком острым.

Мирель вспотела после третьей ложки, закашлялась, выпила полкружки воды и всё равно доела тарелку.

Рейвен ничего не сказал.

Только подвинул хлеб ближе.

— Можете смеяться, — сказала Мирель.

— Зачем?

— Потому что я двадцать лет не знала, люблю ли острый суп.

Он пожал плечами. — Теперь знаете.

— Не люблю.

— Полезный день.

Она посмотрела на него и вдруг почувствовала, как глаза начинают щипать.

Не от перца.

Слишком глупо.

Слишком мало.

Вокруг происходили вещи, от которых полагалось рыдать: муж предал её, сердце использовалось как опора для его жизни, десятки женщин оказались связанными с усыпальницей. Но именно тарелка плохого супа вдруг сделала всё по-настоящему невыносимым. Потому что Мирель впервые за много лет спросила себя, чего хочет на ужин, ошиблась и обнаружила, что мир не рухнул.

Рейвен заметил её лицо.

Мирель приготовилась услышать что-нибудь о пережитом потрясении.

Он встал.

Принёс чистое полотенце.

Положил рядом.

И снова сел.

— Это всё? — спросила она.

— Что?

— Вы не спросите, почему я плачу?

Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Вы хотите рассказать?

Мирель вытерла глаза.

— Нет.

— Тогда не спрашиваю.

Она сидела перед ним, с полотенцем в руке, и чувствовала себя совершенно нелепо. Адриан обязательно подошёл бы, положил ладонь на плечо, сказал, что она слишком устала, и начал решать, что сделать, чтобы ей стало легче. Рейвен просто позволил ей плакать, не превращая слёзы в задачу.

И это оказалось почти болезненно.

Позже Мирель поднялась наверх, но не легла.

Села у окна.

На улице уже стемнело, в саду качались голые ветви, а из нижней комнаты доносился редкий стук — Рейвен продолжал что-то чинить. Никто не пришёл сказать, что поздно. Никто не напомнил, что завтра надо хорошо выглядеть. Никто не спросил, почему она не раздевается.

Мирель сидела.

Час.

Может, больше.

Потом вдруг поняла, что хочет открыть окно.

Было холодно.

Это было глупо.

Она всё равно открыла.

В комнату ворвался ветер.

Мирель закрыла глаза.

За последние годы она часто думала, что стала спокойнее. Взрослее. Что бурные желания просто уходят с возрастом, а зрелость — это умение довольствоваться тем, что есть. Теперь впервые возникло другое подозрение.

Возможно, она просто перестала спрашивать.

Что хочет есть.

Куда хочет ехать.

Какое платье ей нравится.

Хочет ли гостей.

Хочет ли сидеть одна.

Хочет ли оставаться женой человека, который уже выбрал другую.

Мирель долго смотрела в темноту.

Потом услышала шаги на лестнице.

Рейвен остановился в дверях. — У вас окно открыто.

— Я знаю.

— Холодно.

— Знаю.

Он помолчал. — Тогда хорошо.

И ушёл.

Мирель рассмеялась почти беззвучно.

Потом подтянула к себе одеяло и осталась у окна ещё ненадолго.

Не потому, что кто-то разрешил.

Просто потому, что ей хотелось.