Рейвен не ответил на её вопрос сразу. Он продолжал смотреть на ковчег так, будто металлический ларец мог заговорить первым, если дать ему достаточно времени, и Мирель впервые заметила, что в его доме почти нет вещей, способных отвлечь взгляд. Небольшая печь, длинный стол, два тяжёлых стула, полки с книгами, кувшин с водой и несколько аккуратно сложенных полотенец возле умывальника. Никаких украшений, кроме старой деревянной фигурки птицы на подоконнике, никакого серебра, гербов или дорогих тканей. Всё было простым и использованным, как будто хозяин выбирал вещи только по одному признаку: нужны они ему или нет. Мирель, привыкшая к комнатам, где каждая ваза имела историю, а каждая штора подбиралась под цвет стен, неожиданно почувствовала себя здесь почти неуместно вместе со своим дорожным платьем, дорогими перчатками и сердцем в родовом ковчеге. Рейвен наконец поднял глаза и, не касаясь ларца, спросил: — Когда его извлекли?

— В день свадьбы, двадцать лет назад, — ответила Мирель. Ей стало неприятно от того, насколько просто это прозвучало. Будто речь шла о зубе, который удалили в молодости и сохранили в семейной шкатулке. — Мне было двадцать два. Адриан сказал, что так женщины его рода связывают жизнь с мужем. После обряда я почти не болела, действительно старела медленнее, чем должна была, и никогда не думала, что происходит что-то неправильное. — Она помолчала, чувствуя, как внутри груди работает тень сердца, а настоящий ритм отзывается через стол. — До тех пор, пока он не сообщил, что собирается развестись со мной и жениться на другой.

Рейвен не выразил ни сочувствия, ни удивления. Он только кивнул, словно последняя часть рассказа объяснила ему нечто важное. — И сердце он возвращать отказался.

— Сказал, что развод касается нашего брака перед людьми, но не того, что было сделано в усыпальнице. Потом выяснилось, что я не могу далеко уехать от сердца. Вчера попыталась добраться до родственницы и едва не задохнулась на дороге. — Мирель посмотрела на свои руки и медленно сняла перчатки. После утреннего холода пальцы всё ещё казались бледнее обычного. — Сегодня я забрала ковчег. Доехала дальше того места, где вчера начался приступ. Ничего не произошло. Значит, связь держит меня возле сердца, а не возле дома.

— Это логично, — произнёс Рейвен и, заметив её взгляд, едва заметно пожал плечами. — Для подобного обряда было бы слишком ненадёжно связывать женщину с конкретным зданием. Дом можно разрушить, землю потерять, усыпальницу перенести. Сердце — другое дело. Пока оно существует, связь тоже существует.

— Вы говорите так, будто видели подобное раньше.

— Подобное — да. Такое — нет.

Он поднялся, подошёл к полке и достал небольшой кожаный футляр. Мирель напряглась, когда Рейвен раскрыл его на краю стола. Внутри лежали не пыточные инструменты и не ножи, которых она почему-то ожидала, а несколько тонких металлических пластин, кусочки мела, игла и маленькое зеркало в потемневшей оправе. Рейвен заметил её настороженность и коротко усмехнулся. — Если бы я собирался вас казнить, мне не понадобилось бы столько мелких вещей.

— Очень успокаивает, — ответила Мирель. Она услышала собственный тон и снова удивилась. Ещё несколько дней назад в присутствии этого человека старалась бы говорить подчеркнуто вежливо, а сейчас сидела в его доме и позволяла себе раздражение. Возможно, потому что страх перед ним казался слишком маленьким рядом со всем остальным. — Вы всегда так разговариваете с людьми, которые приходят просить помощи?

— Обычно ко мне приходят не за помощью.

— А зачем?

Рейвен достал из футляра одну из металлических пластин и положил рядом с ковчегом. — За концом.

Он произнёс это без пафоса, почти устало, и Мирель не стала продолжать. Ей и без объяснения было понятно, кто приходит к королевскому палачу добровольно. Осуждённые, родственники проклятых, люди, которые боятся, что после смерти не смогут уйти. Возможно, те, кого никто другой не решается коснуться. Она вспомнила площади, чёрный помост, толпу, всегда державшуюся от Рейвена чуть дальше, чем требовалось обычным страхом перед казнью. Раньше Мирель считала, что люди просто не хотят находиться рядом с человеком, который профессионально отнимает жизнь. Теперь впервые пришла мысль, что он, возможно, чаще других встречается с теми, кто уже давно перестал считать смерть худшим исходом.

Рейвен провёл металлической пластиной над крышкой ковчега, не касаясь её. Серебряные жилы на ларце едва заметно засветились. В тот же момент Мирель почувствовала толчок внутри груди и инстинктивно прижала ладонь к рёбрам. Палач сразу остановился. — Больно?

— Нет. Скорее… откликается.

— Ваше тело знает, что происходит с сердцем. Хорошо. Значит, связь не подавлена полностью.

— Почему это хорошо?

— Потому что если бы ковчег перестал передавать вам хоть что-то, я бы предположил, что ваше сердце уже больше принадлежит связи, чем вам.

Мирель медленно убрала руку от груди. — И что тогда?

Рейвен посмотрел на неё прямо. — Тогда возвращать было бы почти нечего.

Несколько секунд она молчала. Ответ оказался хуже, чем ожидалось, и именно поэтому Рейвен, видимо, не стал смягчать его. Мирель вдруг представила Лианну с её безразличным лицом, медленной улыбкой и ответом «как решит управляющий». Вчера эта женщина показалась возможным будущим. Теперь появилось другое страшное объяснение: возможно, сердце Лианны так долго служило чужой связи, что сама хозяйка осталась лишь телом с памятью и привычками.

— Вы знаете, что происходит с женщиной, если сердце долго остаётся отдельно? — спросила Мирель.

— Не наверняка, — ответил Рейвен. Он снова перевёл взгляд на ковчег и осторожно подвинул металлическую пластину ближе. — Но я видел людей, у которых часть жизненной силы была вынесена наружу и использовалась как опора для другого существа. Они обычно становятся спокойнее. Потом теряют желания. Потом начинают жить по привычке. Самое опасное в этом не боль, а то, что человек редко понимает, сколько уже потерял.

Мирель закрыла глаза на мгновение. Вспомнился вчерашний ужин, признание мужа и собственное почти ненормальное спокойствие. Потом годы, когда она всё чаще соглашалась, потому что спор казался слишком утомительным. Отказ от поездок. Музыка, которую перестала слушать. Даже цветы в зимнем саду, когда-то вызывавшие у неё радость, превратились просто в часть дома, за которой надо следить.

— Не надо, — сказала она, когда Рейвен продолжил смотреть на неё слишком внимательно.

— Что именно?

— Делать это выражение лица.

— Какое?

— Будто вы уже всё поняли.

Палач несколько секунд молчал, а затем откинулся на спинку стула. — Я ничего о вас не понял, леди Эртейн. Я понял только, что ваше сердце двадцать лет лежало отдельно от тела и, скорее всего, использовалось не так, как вам объяснили. Всё остальное вам придётся понять самой.

Этот ответ почему-то успокоил. Мирель кивнула и посмотрела на ковчег. — Тогда продолжайте.

Рейвен снял перчатку с правой руки. Мирель уже видела шрамы на предплечьях, но теперь, при дневном свете, они казались ещё многочисленнее. Некоторые были тонкими и белыми, другие широкими, неровными, будто кожа когда-то разошлась сама, без лезвия. Один старый рубец пересекал ладонь от основания большого пальца до запястья. Мирель невольно задержала на нём взгляд.

— Это тоже от таких связей?

— От разных.

— Я думала, палач получает шрамы на службе.

— Получает, — ответил Рейвен и чуть повёл плечом. — Только не всегда от тех, кого казнит.

Он положил ладонь рядом с ковчегом, затем очень медленно приблизил пальцы к серебряной полосе на крышке. Мирель ожидала новую тонкую царапину, как раньше, но ничего не происходило. Рейвен коснулся металла кончиком указательного пальца.

Ковчег ударил изнутри.

Мирель согнулась.

Боль пришла мгновенно, сильнее той, что была на дороге, и будто прошила грудь от центра к позвоночнику. Она успела схватиться за край стола, а Рейвен уже отдёрнул руку. В ту же секунду на его предплечье разошлась кожа. Не появилась царапина — именно разошлась, словно невидимое лезвие медленно провели от запястья почти до локтя. Кровь выступила сразу.

— Не двигайтесь, — резко сказал он Мирель, хотя сам первым прижал ткань к ране. — Дышите нормально. Не глубже. Просто как получается.

Она хотела сказать, что знает, как дышать, но новый спазм заставил промолчать. Несколько секунд тень сердца в груди металась, будто потеряла ритм, затем постепенно успокоилась. Мирель выпрямилась, всё ещё держась за стол. — Это была только проверка?

— Да.

— А если бы вы попытались открыть?

Рейвен затянул ткань вокруг руки зубами и посмотрел на неё. — Не хочу проверять.

— Очень содержательно.

— Вы хотели правду.

— Я хочу сердце.

— Это не одно и то же.

Мирель почувствовала раздражение, настолько знакомое по разговорам с Адрианом, что почти сразу вспыхнула. — Только не начинайте говорить со мной его словами.

Рейвен замер. Потом медленно опустил повреждённую руку. — Я не ваш муж.

— Пока звучите похоже.

— Тогда объясню иначе. — Он сел напротив и впервые за всё время позволил себе говорить жёстче. — Если я сейчас сломаю защиту ковчега, связь ударит в обе стороны. Ваш муж сильнее. Вы слабее. Значит, большая часть отдачи пойдёт в вас. Вы можете умереть до того, как я успею вытащить сердце из металла. Если повезёт, просто потеряете сознание и получите повреждение, которое потом никто не исправит. Это достаточно непохоже на слова вашего мужа?

Мирель замолчала.

Да.

Достаточно.

Адриан всегда объяснял опасность так, будто она являлась ещё одной причиной ему довериться. Рейвен объяснял так, будто опасность существовала независимо от того, нравится ли ей его ответ.

— Почему связь ударила по вам? — спросила она уже спокойнее.

Палач посмотрел на кровь, проступившую через повязку. — Потому что я вмешался.

— То есть каждый раз, когда вы разрушаете что-то подобное, получаете рану?

— Не обязательно такую. Иногда ожог. Иногда трещину кости. Иногда ничего серьёзнее пореза. Зависит от того, насколько сильна связь и сколько в ней накоплено.

— И вы продолжаете это делать?

Он пожал плечами.

Мирель нахмурилась. — Это не ответ.

— А вопрос был?

— Да. Зачем?

Рейвен некоторое время молчал. За окном каркнула ворона, с улицы донёсся стук колёс, потом снова стало тихо. Он посмотрел на свои руки так, словно сам давно перестал замечать, что они выглядят ненормально. — Потому что некоторые связи нельзя оставить человеку только потому, что разорвать их больно мне.

Мирель почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Не из-за красивой фразы — он произнёс её слишком просто, чтобы она стала красивой. Скорее из-за того, насколько непривычно было слышать подобную логику. Адриан двадцать лет объяснял ей, почему нельзя рисковать его жизнью ради её свободы. Этот человек считал нормальным рискнуть своей кожей ради связи, которая вообще ему не принадлежала.

— И сколько их было? — спросила Мирель, кивнув на шрамы.

— Не считал.

— Не верю.

— Тогда считайте сами.

Она посмотрела внимательнее. На одном предплечье было больше десяти заметных рубцов, на другом почти столько же. Несколько уходили под рукава. На шее, возле воротника, тоже тянулась белая линия. Мирель раньше думала, что палач получил её от чужого ножа.

— Кто приходит к вам? — спросила она.

Рейвен некоторое время будто решал, отвечать ли вообще. — Люди, которых держат умершие. Люди, которых привязали к клятвам. Семьи, где покойник не может уйти и не даёт жить остальным. Иногда маги, которые слишком поздно понимают, что создали. Иногда осуждённые, если их смерть способна оставить что-то хуже трупа. Бывают те, кому никто не верит. Бывают те, кому верят, но не хотят связываться.

— И вы всем помогаете?

— Нет.

— Почему?

— Потому что иногда человек приходит не за свободой, а за удобным способом уничтожить кого-то другого.

Мирель подняла глаза.

Рейвен смотрел прямо на неё.

Она сразу поняла.

— Вы думаете, я хочу убить Адриана.

— Я думаю, вы пришли через несколько дней после того, как узнали об измене мужа, с его жизненной связью в руках и попросили разорвать её. Я был бы очень плох в своей работе, если бы не задал этот вопрос хотя бы себе.

Мирель медленно отодвинулась от стола. Обиды не было. Скорее неприятное ощущение, что чужой человек произнёс вслух возможность, о которой она сама ещё не позволяла себе думать до конца.

— Я не знаю, что произойдёт с ним, если сердце вернётся ко мне, — сказала она. — Вчера он сказал только, что это опасно. Сегодня вы сказали, что сердце держит его в живых. Если его возвращение убьёт мужа… — Мирель остановилась и почувствовала, как трудно стало продолжить. — Я не знаю, смогу ли это сделать.

Рейвен кивнул.

— Но я знаю другое, — добавила она, и голос стал твёрже. — Я не согласна оставить сердце у него только потому, что иначе ему будет плохо.

— Это уже важнее.

— Чем что?

— Чем ненависть.

Мирель раздражённо посмотрела на него. — Я не нуждаюсь в уроках нравственности от человека, который зарабатывает казнями.

Рейвен неожиданно усмехнулся. На лице появилась короткая живая складка, совершенно не сочетавшаяся с образом, который Мирель много лет носила в голове. — Хорошо. Значит, вы ещё не настолько испуганы, как мне показалось.

— Я и не была испугана.

— Вы дрожали у двери.

— Было холодно.

— Конечно.

Она почти ответила, но удержалась. В комнате впервые за всё время возникло что-то, не связанное со смертью, браком и ковчегом, — простое человеческое раздражение друг на друга. Мирель неожиданно почувствовала облегчение. Рейвен поднялся, налил воды в две кружки и одну поставил перед ней. В другой ситуации она бы, возможно, отказалась пить из простой глиняной посуды в доме палача. Сейчас взяла кружку сразу.

— Что вам нужно, чтобы понять связь? — спросила Мирель.

— Время. И ваш муж.

Она поставила кружку на стол.

— Нет.

— Тогда сердце останется закрытым.

— Я не вернусь к нему с просьбой присутствовать при собственном освобождении.

— Я не сказал, что надо просить.

— А что вы сказали?

— Что он должен быть рядом в момент разрыва. Активная связь существует между двумя живыми людьми. Пока второй конец далеко, сила распределяется неравномерно. Если я начну ломать её здесь, она пойдёт туда, где меньше сопротивления. В вас.

— Почему не в него?

— Потому что он сильнее и потому что, насколько я понимаю, именно он является получателем связи.

Мирель почувствовала неприятный холод. — Получателем?

— Ваше сердце поддерживает его. Не наоборот. Это уже видно.

— Адриан говорил, что его сила защищает меня.

— Возможно, частично так и есть. Подобные вещи редко устроены совсем односторонне. Но основное направление я почувствовал сразу. — Рейвен кивнул на свою рану. — Когда коснулся ковчега, защита ударила не как закрытая дверь. Она попыталась отвести вмешательство от сердца и направить его обратно по связи. К вашему мужу. Потом будто встретила сопротивление и развернулась на вас. Я оказался между.

Мирель медленно перевела взгляд на ковчег.

Двадцать лет она считала обряд чем-то взаимным. Он отдаёт силу, она — сердце. Он защищает тело, она помогает ему жить дольше. Красиво. Почти справедливо. Теперь впервые возникало другое слово.

Не связь.

Система.

Где один получает больше.

— Есть способ узнать, что именно сердце делало для него? — спросила она.

— Да.

— Какой?

— Спросить его.

Она резко подняла глаза.

Рейвен выдержал взгляд. — Или ждать, пока ковчег сам покажет больше. Но это может занять недели. А ваш муж, скорее всего, уже знает, где вы.

Мирель почувствовала, как всё тело напряглось. — Почему вы так думаете?

— Потому что защиту ковчега кто-то почувствовал, когда я к нему прикоснулся. Я не могу сказать кто, но связь отозвалась слишком сильно. Если Адриан Эртейн настолько хорош, как о нём говорят, он заметил.

Она вспомнила молодого караульного у ворот. «Господин распорядился сообщить, если вы появитесь». Возможно, сообщение уже ушло. Возможно, Адриан проснулся и спустился в усыпальницу. Возможно, смотрит сейчас на пустую нишу.

Мирель встала.

— Мне надо уехать.

Рейвен тоже поднялся. — Куда?

— Не знаю. Дальше.

— Это плохой план.

— Зато мой.

Он помолчал, затем кивнул. — Справедливо.

Мирель начала заворачивать ковчег обратно в ткань. Пальцы двигались быстро, но внутри уже нарастала тревога. Если Адриан придёт сюда, что сделает? Прикажет вернуть сердце? Попытается забрать силой? Будет снова говорить? Последнее пугало почти сильнее всего, потому что она знала: часть её всё ещё способна поверить знакомому голосу.

— Есть ещё одна проблема, — сказал Рейвен.

Она не остановилась. — Конечно. Сегодня их недостаточно.

— Если вы будете просто возить ковчег с собой, он останется вашим слабым местом. Его можно украсть. Повредить. Вернуть в усыпальницу без вашего согласия.

Мирель затянула узел на ткани и посмотрела на него. — Поэтому мне нужно открыть.

— Да.

— Но открыть нельзя без Адриана.

— Безопасно — нельзя.

— И вы не будете пробовать.

— Нет.

Это «нет» прозвучало спокойно и окончательно. Мирель почувствовала вспышку злости. — Значит, вы ничем не можете помочь.

— Могу.

— Чем?

Рейвен снял окровавленную повязку и начал накладывать новую. — Понять, как устроена связь. Найти способ заставить вашего мужа присутствовать. Проверить, что произойдёт с вами после разрыва. И не дать вам умереть раньше времени из-за того, что вы решите доказать самой себе, будто свобода стоит любого риска.

— Последнее звучало особенно покровительственно.

— Привыкайте. Я тоже умею раздражать людей.

Мирель неожиданно фыркнула. Потом сама удивилась этому звуку. Рейвен тоже заметил, но ничего не сказал. Он закончил с повязкой, закатал рукав ниже и в этот момент взгляд Мирель снова зацепился за шрамы.

— Они все болят? — спросила она.

— Некоторые.

— Постоянно?

— Иногда на погоду.

— И всё равно продолжаете.

Рейвен вздохнул. — Вы уже спрашивали.

— Потому что ответ мне не нравится.

— Вам не обязан нравиться мой способ жить.

Мирель хотела возразить, но остановилась. Это была почти точная формулировка того, что она сама пыталась объяснить Адриану. Чужая жизнь не обязана устраивать тебя, чтобы принадлежать человеку.

Рейвен заметил перемену в её лице.

— Что?

— Ничего.

— У вас плохо получается врать.

— А у вас плохо получается быть приятным.

— Это не входит в обязанности.

Она снова посмотрела на ковчег.

— Если мы найдём способ разорвать связь при Адриане, что будет с вами?

Рейвен ответил не сразу. — Не знаю.

— Новая рана?

— Скорее всего.

— Насколько серьёзная?

— Тоже не знаю.

— Можете умереть?

Он пожал плечами.

Мирель почувствовала раздражение сильнее прежнего. — Вы всегда так спокойно говорите о собственной смерти?

— Работа располагает.

— Это не смешно.

— Я и не шучу.

Она отвернулась к окну. За стеклом проходили люди, кто-то вёз корзины, мальчик тащил за верёвку деревянную тележку. Обычная жизнь продолжалась в нескольких шагах от дома человека, который говорил о собственной смерти так же буднично, как Адриан о её поместье.

В этом вдруг обнаружилось неприятное сходство.

Только направленное в разные стороны.

Адриан не считал её свободу достаточной причиной рисковать собой.

Рейвен не считал свою жизнь достаточной причиной отказаться от чужой свободы.

Мирель пока не знала, что страшнее.

— Я не хочу, чтобы вы умирали из-за моего сердца, — сказала она.

Рейвен посмотрел на неё внимательно. — Хорошо.

— И всё?

— А что вы хотите услышать?

— Что вы не станете рисковать без необходимости.

— Не стану.

— И если риск будет слишком велик?

Он помолчал.

— Тогда скажу вам.

— А решение?

— Моё.

Мирель сжала губы.

— Не нравится? — спросил он.

— Нет.

— Зато честно.

Она не нашлась с ответом.

В этот момент снаружи послышался стук копыт.

Не один всадник.

Несколько.

Рейвен мгновенно изменился. Исчезла почти незаметная насмешка, расслабленность, даже усталость. Он подошёл к окну, не выглядывая прямо, и отодвинул край занавески двумя пальцами.

Мирель почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Кто?

— Пока не вижу.

Копыта остановились у дома.

Потом раздался стук в дверь.

Три удара.

Не громких.

Уверенных.

Мирель узнала манеру раньше, чем услышала голос.

— Рейвен Мор, — произнёс снаружи Адриан. — Откройте. Я пришёл за своей женой и тем, что она забрала из моего дома.

Мирель замерла.

Рейвен медленно повернулся к ней.

На его лице не было ни страха, ни удивления.

Только очень неприятное спокойствие человека, который наконец увидел второй конец связи.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь у нас есть ваш муж.