Адриан прислал за ней на следующий день после полудня, и на этот раз письмо было настолько деловым, что Мирель почти сразу насторожилась. Он сообщал, что нашёл в семейных архивах ещё одну запись о возврате сердца при живом супруге и хочет показать её лично, потому что старый текст нельзя выносить из родового дома. Ни просьбы остаться, ни очередного предложения обсудить Элмар, ни упоминания Эстель. Мирель перечитала записку дважды, после чего молча передала Рейвену. Тот сидел за столом перед раскрытой книгой, ещё немного берёг бок после освобождения Лианны и теперь раздражал её новой привычкой действительно останавливаться, когда рана начинала болеть. Несколько дней назад Мирель сама требовала именно этого, но обнаружила, что привыкать к разумному Рейвену почти так же трудно, как к безрассудному.

— Похоже на правду, — сказал он, дочитав. — Такие записи действительно могли остаться только в родовом архиве.

— Но?

Рейвен поднял глаза. — Вы сами уже сказали «но».

— Потому что у Адриана никогда ничего не бывает просто.

— У вас тоже.

— Я хотя бы не храню чужие сердца в подвале.

— Убедительный аргумент.

Мирель забрала письмо. — Я поеду. Если там действительно есть что-то о разрыве, мне нужно увидеть.

— С ковчегом?

Она задумалась. Сердце последние дни почти постоянно находилось рядом. После Лианны Мирель ещё сильнее перестала воспринимать его как опасную реликвию и начала относиться почти как к собственному телу, просто временно существующему отдельно. Оставлять ковчег на Южной улице хотелось всё меньше, особенно если поездка могла затянуться до вечера.

— Возьму.

Рейвен нахмурился, но ничего не сказал.

Мирель заметила. — Можете дать мнение.

— Я бы оставил.

— Почему?

— Потому что он хочет вернуть именно ковчег.

— А если запись требует проверить связь на месте?

— Тогда вернётесь за ним.

Она посмотрела на металлический ларец, стоящий на соседнем столе. — Я не хочу оставлять сердце каждый раз, когда выхожу из дома.

Рейвен кивнул. — Тогда берите.

— И всё?

— Вы хотели мнение. Получили.

— Вам не нравится моё решение.

— Нет.

— Но спорить не будете.

— Я могу, если вам не хватает развлечений.

Мирель почти улыбнулась. — Нет. Сегодня обойдусь мужем.

Лина настояла, что поедет вместе с ней. На этот раз Мирель не возражала, и к родовому дому они прибыли чуть раньше трёх. Уже у ворот появилось первое странное ощущение: охраны стало больше. Не вооружённые до зубов люди и не маги на стенах, а просто ещё двое знакомых стражников возле караульного помещения и капитан Деррон, которого Мирель не видела после попытки вернуть ковчег. Он вышел навстречу карете, снял перчатку и поклонился.

— Миледи.

— Капитан.

Его взгляд скользнул к ящику с ковчегом, который Мирель держала возле ног. Деррон сразу отвернулся.

— Лорд Эртейн ждёт вас.

— В архиве?

Пауза оказалась совсем небольшой.

— Сначала в доме.

Мирель посмотрела внимательнее. — Что-то случилось?

— Насколько мне известно, нет.

Ответ был осторожным.

Она вышла из кареты. Лина спустилась следом, и Мирель уже собиралась идти к крыльцу, когда заметила, что кучер не разворачивает экипаж в привычное место ожидания. Двое конюхов начали распрягать лошадей.

— Зачем? — спросила она.

Капитан Деррон посмотрел в сторону конюшни. — Лошади устали.

— Мы ехали меньше часа.

— Им всё равно полезно отдохнуть.

Мирель почувствовала первый холодный укол.

— Не распрягать, — сказала она конюхам.

Оба остановились.

Посмотрели не на неё.

На Деррона.

Капитан тяжело вздохнул. — Миледи, поговорите сначала с лордом Эртейном.

Вот теперь всё стало ясно.

Лина тихо выругалась за её спиной.

Мирель несколько секунд смотрела на Деррона. Этот человек знал её шестнадцать лет. Когда его дочь заболела, именно Мирель нашла лекаря. Когда младший сын попал в неприятности из-за карточного долга, Адриан хотел выгнать капитана из службы, а она уговорила оставить. Теперь он стоял перед ней, не угрожал, не хватался за оружие и даже выглядел искренне несчастным.

— У вас приказ не выпускать меня? — спросила Мирель.

Деррон не ответил.

— Капитан.

Он закрыл глаза на секунду. — Не позволять вам покидать территорию без распоряжения лорда Эртейна.

Лина резко шагнула вперёд. — Да как он…

Мирель подняла руку.

Горничная остановилась.

— А мне можно войти? — спросила Мирель.

— Конечно.

Она почти рассмеялась. — Как щедро.

Деррон поморщился. — Миледи, мне велено ни в коем случае не причинять вам вреда.

— Я уже слышала эту часть.

Он побледнел.

Мирель прошла мимо.

Никто её не остановил.

В этом и заключалась вся мерзость происходящего.

Она могла идти куда угодно.

Пока шла внутрь.

В холле Мирель остановилась.

Белых ирисов не было.

На центральном столе стояли тёмно-красные розы и ветви рябины.

Её цветы.

Старинный серебряный подсвечник снова вернулся на прежнее место, а хрустальный прибор Эстель исчез из малого коридора. На консоли лежала стопка писем, сложенная точно так, как Мирель привыкла делать двадцать лет. Даже кресло в музыкальной комнате, которое пророчица переставила ближе к окну, снова стояло возле пианино.

Дом поменялся обратно.

Так быстро, как прежде поменялся без неё.

Мирель почувствовала почти тошноту.

— Он что сделал? — прошептала Лина.

— Вернул всё.

— Зачем?

Мирель посмотрела на красные розы. — Думаю, сейчас объяснит.

Нерваль встретил их возле лестницы. В отличие от Деррона, управляющий выглядел совершенно спокойно, но Мирель слишком долго знала его, чтобы не заметить напряжение по чуть более прямой спине.

— Миледи, ваши комнаты полностью подготовлены. Если чего-либо не хватает, сообщите.

— Мне не нужна подготовленная комната.

Нерваль поклонился. — Разумеется.

— Почему тогда подготовили?

Он замолчал.

Лина сердито выдохнула.

Мирель посмотрела на управляющего. — Где Адриан?

— В малой гостиной.

— А леди Ларен?

Едва заметная пауза.

— Уехала утром.

Вот это было неожиданно.

— Куда?

— В городской дом западного представительства.

Мирель почувствовала тревогу сильнее прежней. — По собственному желанию?

Нерваль чуть нахмурился. — Мне неизвестно содержание разговора между лордом Эртейном и леди Ларен.

— Конечно.

Она поднялась наверх сначала не к мужу, а в свою спальню.

И остановилась на пороге.

Комната действительно была возвращена ей.

Не просто убрана.

Возвращена.

На туалетном столике стояли свежие флаконы тех духов, которыми Мирель пользовалась несколько лет назад. На кресле лежал серо-синий плед. В шкафу висела одежда, оставшаяся после её ухода, вычищенная и разложенная по сезонам. На прикроватном столике стояла книга, которую она когда-то перечитывала каждую осень. Даже маленькая трещина в рамке зеркала была заделана.

На подушке лежала ветка лаванды.

Мирель раньше любила спать с её запахом.

Давно.

Очень давно.

— Это уже пугает, — сказала Лина.

Мирель вошла.

Поставила ковчег на стол.

Сердце внутри отозвалось сильнее, чем обычно, словно близость усыпальницы и родового дома сразу усилила связь.

— Знаешь, что самое неприятное? — спросила она.

— Что?

— Он всё помнит.

Лина посмотрела непонимающе.

Мирель коснулась лаванды. — Какой запах я любила. Где стояло кресло. Каким пледом укрывалась. Он действительно знает меня.

— Тогда почему…

— Именно.

Она не договорила.

Потому что знать человека и уважать его право решать — разные вещи.

Мирель оставила ковчег в спальне, закрыла дверь и попросила Лину остаться возле него. Горничная сразу поняла.

— Если кто-то войдёт?

— Кричи.

— А если Адриан?

Мирель задумалась. — Тоже.

Лина мрачно улыбнулась. — С удовольствием.

Адриан ждал у окна малой гостиной. На столе стоял чай, рядом лежало несколько раскрытых книг и действительно тот самый старый свиток, о котором он написал. Значит, письмо не было ложью полностью. Мирель вошла, закрыла дверь и не села.

— Открой ворота.

Адриан повернулся.

Он не притворился непонимающим.

— Сначала поговорим.

— Нет.

— Мирель.

— Открой ворота.

Он несколько секунд смотрел на неё.

— Я не могу.

Она почти улыбнулась. — Очень любопытный выбор слова.

— Могу физически. Но не буду.

— Уже честнее.

Адриан подошёл к столу. — Я не собираюсь причинять тебе вред.

— Капитан Деррон тоже сказал.

Он поморщился. — Я знаю.

— Конюхи распрягли мою карету.

— Потому что сегодня ты не уедешь.

Вот.

Без мягкости.

Мирель почувствовала, как гнев медленно поднимается, но рядом с ним существовало странное спокойствие. Несколько недель назад такая фраза вызвала бы страх. Теперь она почти ожидала последнего шага.

— На сколько?

Адриан тяжело выдохнул. — Пока мы не найдём решение.

— Мы уже нашли. Вернуть сердце.

— Решение, которое не убьёт меня.

— Я именно его и ищу вместе с Рейвеном.

— И каждый раз, когда он вмешивается, становится ближе к собственной смерти.

Мирель замерла.

Адриан заметил.

— Вот.

— Не используй его против меня.

— Я не использую. Я говорю то, что ты и сама знаешь. Освобождение Лианны едва не убило его. Твоя связь сильнее во много раз.

— Он сам решит, какой риск принимать.

— Ты научилась повторять это очень уверенно.

— Потому что поняла разницу.

Адриан сжал губы. — А я не хочу ставить свою жизнь в зависимость от решения палача, который привык считать себя расходным материалом.

Мирель почувствовала укол, потому что часть фразы была справедливой. Рейвен действительно только недавно начал относиться к собственной смерти иначе. Но это ничего не меняло в происходящем.

— Поэтому решил поставить мою свободу в зависимость от своего решения.

— Я решил дать нам время.

— Заперев ворота.

— Не запирая тебя.

Мирель посмотрела на него.

Адриан выдержал.

— Ты можешь ходить по всему дому. По саду. В библиотеку. В зимний сад. Пригласить Лианну, сестру, кого угодно из семьи. Лина останется. Никто не будет следить за каждым твоим шагом.

— Могу выйти за ворота?

Пауза.

— Пока нет.

— Тогда я заперта.

— Это не темница.

— Ты правда хочешь спорить о мебели?

Он раздражённо провёл рукой по волосам. — Я хочу, чтобы ты перестала изображать происходящее хуже, чем оно есть.

— Я ничего не изображаю. У меня есть спальня, слуги, сад, хорошие блюда и закрытые ворота.

— На несколько дней.

— Ты уже назначил срок?

— Пока не поговорим спокойно.

— Мы разговариваем спокойно.

— Ты приходишь с одним решением.

Мирель почти рассмеялась. — А ты?

Он замолчал.

Она подошла к столу и увидела свиток.

— Запись настоящая?

— Да.

— Покажи.

Адриан явно не ожидал.

— Сейчас?

— Ты привёз меня ради неё.

— Я просил приехать ради неё.

— А удержать решил отдельно.

Он отвёл взгляд.

Мирель почувствовала, как холодеет внутри. — Когда?

— После нашего разговора с Эстель.

— Значит, она всё-таки добилась своего.

Адриан резко посмотрел. — Нет.

— Она предложила вернуть меня под контроль. Ты возмутился. Через два дня ворота закрыты.

— Я не делаю то, что она предлагала.

— Какая тонкая разница.

— Огромная.

Он повысил голос, потом сразу взял себя в руки. — Эстель предлагала отнять ковчег, вернуть его в усыпальницу и удерживать тебя до рождения ребёнка. Я не прикоснусь к сердцу силой. Оно останется с тобой.

— А я останусь с ним здесь.

— Пока.

— И сколько продлится твоё «пока», если я не изменю решение?

Адриан не ответил.

Это было всё, что нужно.

Мирель села наконец.

Не потому, что уступила.

Просто разговор обещал быть долгим.

— Хорошо. Покажи запись.

Он несколько секунд не двигался, затем сел напротив и развернул старый лист. Текст действительно оказался древним, с теми же тяжёлыми формулировками, которые Мирель уже привыкла ненавидеть. Адриан перевёл несколько строк. Там говорилось о возвращении «живого сердечного сосуда» в случае разрыва брачного союза при живом носителе второй половины связи. Указывалось, что оба супруга должны находиться внутри одного ритуального круга, а принимающий смерть супруг обязан «вступить в собственную участь без сопротивления».

— Вот, — сказал Адриан. — Видишь?

Мирель перечитала перевод. — Вступить в собственную участь.

— Да.

— То есть ты должен сознательно не сопротивляться возврату.

— Скорее всего.

— А если сопротивляешься?

— Удар может уйти обратно в сердце или в тебя.

Она почувствовала холод.

— Значит, одного физического присутствия может быть недостаточно.

— Возможно.

— Рейвен должен увидеть.

Адриан резко свернул лист. — Нет.

— Адриан.

— Я не дам ему этот текст.

— Почему?

— Потому что он использует его, чтобы убить меня.

Мирель почувствовала вспышку злости. — Он не хочет тебя убивать.

— Он хочет освободить тебя.

— Да.

— Для него это важнее моей жизни.

Она замолчала.

Не потому, что Адриан был прав полностью.

Но потому, что в какой-то степени так и было. Рейвен не ставил жизнь Адриана выше права Мирель вернуть сердце. Именно поэтому она пришла к нему.

— А для тебя твоя жизнь важнее моей свободы, — сказала Мирель.

— Да.

Ответ оказался мгновенным.

Она подняла глаза.

Адриан смотрел прямо.

— Да, — повторил он. — Если ты хочешь честно, вот честно. Я не хочу умирать. Не хочу получить сразу несколько смертей, которые пережил. Не хочу оставить дом, работу, знания, всё, что строил. И не считаю, что должен спокойно согласиться только потому, что ты теперь понимаешь обряд иначе.

— Сердце моё.

— А смерть моя.

Мирель замерла.

Вот самая точная формула их тупика.

Она могла сказать, что он сам выбрал пользоваться сердцем двадцать лет. Что её никто не спрашивал о каждой новой перенесённой смерти. Что его страх не даёт права удерживать её. Всё это оставалось правдой.

Но смерть действительно была его.

— Поэтому мы и ищем способ, — сказала она тише.

— Ты ищешь способ, при котором мне, возможно, станет чуть легче умереть.

— Нет.

— Тогда какой?

— Постепенный возврат. Разделение накопленного. Что-то.

Адриан усмехнулся без радости. — Ты готова месяцами экспериментировать с моей жизнью у палача, но считаешь несколько дней здесь неприемлемым насилием.

— Потому что на эксперимент ты можешь согласиться или отказаться.

— А здесь?

Мирель посмотрела на него.

Он сам услышал вопрос.

— Здесь я уже отказалась.

Тишина.

Адриан закрыл глаза.

— Я хочу вернуть то, что у нас было.

Мирель не ожидала.

— Что?

Он открыл глаза. — Не полностью. Я понимаю, что нельзя притвориться, будто последних недель не было. Но я хочу хотя бы попробовать вернуть тебе жизнь, в которой ты была счастлива.

Она посмотрела вокруг.

Красные розы.

Её чай.

Старые книги.

Комната наверху.

Вот зачем всё.

— Ты поэтому отправил Эстель?

— Да.

— Куда?

— В её городской дом.

— Она согласилась?

— Нет.

Мирель почти улыбнулась. — Представляю.

— Мне всё равно.

Вот это прозвучало жёстко.

— Вы поссорились?

— После прошлого разговора многое стало… яснее.

— Она всё ещё хочет ребёнка.

— Да.

— Ты тоже.

Адриан отвёл взгляд.

— Уже не уверен, какой ценой.

Мирель почувствовала опасное движение внутри.

Не надежду.

Старую привычку услышать то, что хочется услышать.

— Ты предлагаешь отказаться от неё?

Адриан посмотрел прямо. — Если это изменит твоё решение.

Мирель медленно вдохнула.

— Какое?

— Остаться. Не возвращать сердце. Попробовать восстановить брак.

Вот.

Она ожидала и всё равно почувствовала удар.

Адриан продолжил, торопясь впервые за весь разговор: — Я могу закончить отношения с Эстель сегодня. Не завтра. Не после рождения ребёнка. Сегодня. Ты останешься хозяйкой дома. Никакой второй женщины здесь не будет. Мы можем закрыть вопрос с наследником, если он настолько разрушил всё между нами. Дом останется тебе. Я уберу всё, что связано с ней. Мы уедем на несколько месяцев, если хочешь. К морю.

Мирель вздрогнула.

Он заметил.

— В Ларенские бухты, — сказал Адриан. — Ты когда-то хотела.

Горло сжалось.

Он помнил.

Конечно.

Мирель несколько секунд не могла говорить.

Слишком хорошее предложение.

Именно поэтому страшное.

Муж, которого она любила двадцать лет, готов отказаться от любовницы, наследника, привычного порядка, вернуть ей дом и даже увезти к морю, о котором она мечтала.

Ещё месяц назад этого могло бы хватить.

Возможно.

Мирель попыталась представить.

Эстель исчезает.

Адриан снова спит рядом.

Утром они завтракают.

Её портрет возвращается в малый зал.

Лина спорит с кухаркой.

Они уезжают к морю.

Сердце остаётся в ковчеге или возвращается в усыпальницу.

Адриан жив.

Рейвен больше не рискует.

Никому не нужно умирать.

Всё можно закончить прямо сейчас.

Мирель почувствовала, как тело почти откликается облегчением.

Можно перестать бороться.

Просто согласиться.

— А сердце? — спросила она.

Адриан замолчал.

Вот и всё.

Мирель даже не почувствовала разочарования.

— Останется связано, — ответил он. — Но ковчег можешь держать где хочешь. В своей комнате. Не обязательно возвращать в усыпальницу.

— И никогда не возвращать мне в грудь.

— Мирель…

— Никогда?

— Пока это опасно.

Она улыбнулась.

— То есть всегда.

— Мы можем продолжать искать безопасный способ.

— Если я останусь твоей женой, зачем?

Адриан не ответил.

Мирель почувствовала, как последняя опасная надежда растворяется.

— Вот.

— Нет. Не «вот». Если мы восстановим брак, сама причина срочно разрывать связь исчезнет.

— Для тебя.

— Для нас.

— Нет, Адриан.

Она сказала мягко.

Почти с жалостью.

— Для меня причина не Эстель.

Он побледнел.

— Я могу её убрать из нашей жизни.

— Знаю.

— Тогда что ещё тебе нужно?

Мирель посмотрела на мужа.

Тот же вопрос.

Всё ещё.

После усыпальницы.

После признания.

После двадцати лет.

— Право уйти.

Он замер.

— У тебя будет всё.

— Кроме него.

— Мирель, я не понимаю, зачем уходить, если я предлагаю исправить…

— Вот именно.

Она поднялась.

— Ты всё ещё считаешь, что свобода нужна только человеку, которому плохо.

Адриан тоже встал. — А зачем уходить из хорошей жизни?

— Потому что она моя.

— Это ничего не объясняет.

— Для тебя.

Мирель почувствовала печаль.

Не злость.

Настоящую печаль от того, что он действительно не видит.

— Ты вернул мои цветы.

Адриан растерялся. — Что?

— Красные розы. Убрал ирисы.

— Ты их не любишь.

— Вернул кресло к пианино. Приготовил мою комнату. Лаванду.

Он молчал.

— Заказал то, что я люблю?

— На ужин будет запечённая форель. И грушевый пирог.

Мирель чуть не рассмеялась.

Грушевый пирог.

После Лианны это казалось почти издевательством, хотя Адриан не мог знать.

— Я любила грушевый пирог?

Он нахмурился. — Конечно.

— Когда?

— Всегда.

Мирель покачала головой. — Нет. Ты любишь.

Адриан замер.

Она вспомнила.

Сколько раз заказывала грушевый пирог потому, что он ел с удовольствием.

Сама предпочитала яблочный с корицей.

Когда перестала это различать?

Может, ничего магического.

Просто брак.

Привычка.

Мелкая уступка.

Но теперь деталь оказалась почти символической.

— Я люблю яблочный, — сказала Мирель.

Адриан смотрел непонимающе.

— С корицей. Мама делала.

— Ты всегда заказывала грушевый.

— Потому что любил ты.

Он молчал.

Мирель почувствовала усталую улыбку. — Ты вернул мне жизнь, которую помнишь. Но даже она не совсем моя.

Адриан резко сказал: — Тогда скажи, что хочешь. Я дам.

— Открытые ворота.

Тишина.

— Всё остальное потом.

Он отвернулся.

— Не могу.

— Тогда не говори, что готов дать всё.

Адриан подошёл к окну. За стеклом виднелся сад, дорожки, дальняя стена и ворота, которые отсюда почти нельзя было различить.

— Если я тебя отпущу, ты вернёшься к Рейвену.

— Возможно.

Его плечи напряглись.

— И он снова полезет в связь.

— Когда мы решим.

— Вы.

— Да.

— Без меня.

— Тебе придётся быть там.

— Значит, снова придёшь.

Мирель почувствовала холод. — Поэтому держишь сейчас?

Он не ответил.

— Чтобы не пришлось потом соглашаться.

— Я хочу, чтобы ты перестала идти к этому вообще.

— То есть пока не изменю решение.

— Да.

Вот теперь он сказал.

Прямо.

Мирель кивнула.

— Хорошо.

Адриан обернулся. — Что хорошо?

— Теперь хотя бы не будем называть это заботой.

Он побледнел. — Это и есть забота.

— Нет. Забота — предложить мне остаться. Плен — не открыть ворота после отказа.

— Ты в безопасности.

— Я не спрашивала.

— Именно это ты говорила обо всём последние недели.

— Потому что ты всё ещё не слышишь.

Адриан резко подошёл. — Я слышу! Ты хочешь сердце. Хочешь уйти. Хочешь строить новую жизнь с человеком, которого знаешь несколько недель. Хочешь освободить женщин рода и разрушить обряд, который существовал столетиями. Я слышу всё. Но это не значит, что обязан позволить тебе принять решение, которое может убить нас обоих.

Мирель не отступила.

— Нас обоих?

— Если что-то пойдёт неправильно.

— Вот поэтому Рейвен проверяет.

— Рейвен может ошибиться.

— Ты тоже.

— Я хотя бы не считаю собственную смерть рабочим риском.

Мирель почувствовала вспышку, но удержалась.

— Уже нет.

Адриан нахмурился.

— Что?

Она почти пожалела, что сказала.

Это было слишком личное.

— Ничего.

Но Адриан понял достаточно.

Лицо изменилось.

— Он тебе сказал.

Мирель молчала.

— Что боится умереть.

— Это не твой разговор.

— Из-за тебя.

— Адриан.

— Значит, да.

В голосе появилась боль, почти ревность, но теперь Мирель видела её иначе. Не как доказательство большой любви. Просто муж терял не только тело жены, но и место в её внутренней жизни.

— Я предложил оставить Эстель, — сказал он. — А ты всё равно думаешь о нём.

— Это разные вещи.

— Конечно.

Он усмехнулся горько.

Мирель неожиданно устала спорить.

— Я пойду в комнату.

— Мирель.

— Я никуда не могу уйти дальше. Так что можешь не волноваться.

Слова ударили.

Адриан замер.

Она вышла.

Никто не остановил.

В коридоре ей навстречу попалась старая служанка Марта, работавшая в доме ещё до того, как Мирель стала хозяйкой. Увидев её, женщина широко улыбнулась.

— Миледи, как хорошо, что вы снова дома.

Мирель остановилась.

Слова были искренними.

Марта действительно рада.

— Спасибо.

— Господин велел приготовить всё, как раньше. Ваша ванна уже нагрета, а на кухне весь день суета. Я говорила молодым, что госпожа любит яблоки с корицей, но повар уверяет, заказан грушевый пирог.

Мирель почувствовала, как горло сжалось.

— Вы помните?

Марта удивилась. — Конечно. Вы в первый год брака сами пекли, когда денег ещё не было.

Вот кто помнил.

Не муж.

Служанка.

Мирель улыбнулась.

— Передайте повару: яблочный.

Марта просияла. — Сейчас.

Через несколько минут по дому наверняка разнесётся распоряжение.

Хозяйка вернулась.

Хочет яблочный пирог.

Ничего не изменилось.

И всё изменилось.

В спальне Лина сидела возле ковчега с видом человека, готового ударить любого первым попавшимся подсвечником.

— Никто не входил.

— Хорошо.

— Ворота?

Мирель покачала головой.

Лина выругалась.

— Рейвен знает, где вы?

— Что я приехала — да.

— Что вас не выпускают?

— Нет.

Горничная сразу встала. — Я передам.

— Как?

Лина посмотрела с выражением оскорблённого достоинства. — Я двенадцать лет работаю в этом доме. Вы думаете, не умею вынести записку мимо капитана Деррона?

Мирель почти рассмеялась.

— Нет. Думаю, умеешь.

— Писать?

Она задумалась.

Первым желанием было да.

Пусть Рейвен знает.

Пусть приедет.

Пусть сделает что-нибудь.

Потом Мирель остановилась.

Она не хотела, чтобы новая глава началась с того, что мужчина приходит спасать её из рук другого.

Но скрывать тоже бессмысленно.

— Напиши, что я остаюсь здесь не по своей воле. Что физической опасности нет. И пусть ничего не делает без моего сообщения.

Лина нахмурилась. — Он послушает?

Мирель подумала о Рейвене. — Не знаю.

— Очень обнадёживает.

— Это заразно.

Горничная улыбнулась и ушла.

Мирель осталась одна.

Несколько минут она просто стояла посреди спальни.

Комната была тёплой.

В камине горел огонь.

В шкафу одежда.

За дверью слуги.

На столе её сердце.

Никаких цепей.

Никаких решёток.

Если Мирель попросит ванну, её приготовят.

Захочет книгу — принесут.

Захочет музыку — откроют зал.

Захочет прогуляться — сад весь её.

Только за ворота нельзя.

Она подошла к окну.

С этой высоты стена казалась совсем невысокой.

Можно было бы попытаться сбежать ночью.

Найти старую хозяйственную калитку.

Подкупить слугу.

Переодеться.

Мысль пришла почти сразу.

И Мирель неожиданно поняла, что не хочет.

Не потому, что согласна.

Потому что устала доказывать право уйти побегом.

Она не должна красть себя каждый раз.

Один раз уже пришлось украсть сердце.

Этого достаточно.

К ужину дом окончательно вернулся в прошлое.

Её место справа от Адриана снова было накрыто. Подставка для пророческого кристалла исчезла. Эстель не пришла. На столе стояли блюда, которые повар считал любимыми Мирель, и яблочный пирог всё-таки успели приготовить.

Адриан вошёл позже.

Увидел пирог.

— Я заказывал грушевый.

— Я изменила.

Он посмотрел на неё.

— Ты не любила яблочный.

Мирель отрезала маленький кусок.

— Видимо, мы оба кое-что узнаём.

Он сел.

Слуги начали подавать еду.

Всё было почти как раньше.

Даже слишком.

Мирель поймала себя на том, что тело помнит этот ритм. Как передать соль Адриану прежде, чем попросит. Как отодвинуть корзину с хлебом, чтобы ему было удобнее поставить бумаги. Как заметить, что он не ест, когда думает, и автоматически сказать: «Остынет».

Она едва не сказала.

Остановилась.

Адриан заметил.

— Что?

— Ничего.

— Ты хотела что-то сказать.

— Хотела напомнить, чтобы ел.

Он посмотрел на тарелку.

Потом неожиданно улыбнулся.

Мирель почувствовала старую боль.

Вот насколько легко вернуться.

Один стол.

Знакомый свет.

Человек напротив.

Двадцать лет привычки никуда не делись.

Адриан отрезал кусок рыбы. — Я скучал по этому.

— По чему?

— По ужину с тобой.

Мирель опустила взгляд.

— Я тоже, наверное.

Он замер.

Она подняла глаза. — Не надо делать из этого больше.

— Я ничего.

— Делаешь.

Адриан улыбнулся чуть печально. — Хорошо.

Они ели дальше.

Некоторое время даже говорили о простом. О Лианне, которая потребовала вернуть лошадей. О Терезе, написавшей, что хочет узнать больше. Адриан напрягся при её имени.

— Ты собираешь остальных.

— Нет.

— Лианна собирает.

— Она пишет тем, кого знает.

— Это может разрушить весь родовой уклад.

— Возможно.

— И тебя это не пугает?

Мирель задумалась. — Пугает.

— Но всё равно.

— Да.

Он покачал головой. — Раньше ты не была настолько…

— Какой?

Адриан замолчал.

Мирель улыбнулась. — Неудобной?

Он поморщился.

— Не хотел.

— Зато подходит.

Несколько секунд оба молчали.

Потом Адриан неожиданно рассмеялся.

Тихо.

Без радости, но по-настоящему.

Мирель тоже.

И это оказалось одним из самых опасных моментов дня.

Потому что они всё ещё могли смеяться вместе.

Вот где мягкая клетка становилась почти невыносимой.

Если бы он кричал, угрожал, бил, было бы легко.

Но Адриан сидел напротив, помнил большую часть её жизни, мог смеяться над тем же, знал, как она пьёт чай, действительно был готов изгнать любовницу и отказаться от наследника.

И не открывал ворота.

После ужина он предложил пройти в музыкальную комнату.

Мирель едва не отказалась, но потом согласилась. Почему нет? Если он хочет вернуть прошлое, пусть она посмотрит на него полностью.

Пианино было настроено.

Конечно.

На крышке лежали её старые ноты.

Мирель провела пальцами по бумаге.

— Кто нашёл?

— Я.

— Где?

— В нижнем шкафу. Ты перестала играть, и Лина убрала.

Он помнил.

Опять.

— Сыграешь?

Мирель села.

Когда-то Адриан часто работал в этой комнате, пока она играла. Сидел в кресле, читал, иногда поднимал голову на знакомом месте. Потом она перестала играть. Он почти не спрашивал почему.

Теперь кресло снова стояло там.

Адриан сел.

Мирель открыла ноты.

Начала.

Первые несколько тактов дались тяжело. Потом руки вспомнили.

Музыка заполнила комнату.

И Мирель на несколько минут позволила себе не думать.

Просто играть.

Адриан слушал.

Когда закончила, долго молчал.

— Я забыл, как это звучит, — сказал он.

— Я тоже.

— Почему ты перестала?

Мирель посмотрела на него.

Он сам понял.

— Не знаю, — добавила она.

— Сердце?

— Может быть. Может, просто жизнь.

— Я мог спросить.

— Да.

Адриан опустил взгляд.

— Я многое мог.

Мирель почувствовала жалость.

Очень мягкую.

Почти прежнюю.

И снова пришлось напомнить себе: жалость не открывает ворота.

— Я могу спросить сейчас, — сказал он.

— Что?

— Чего ты хочешь.

Она улыбнулась.

— Открытые ворота.

Адриан закрыл глаза.

— Кроме этого.

— Вот поэтому всё остальное неважно.

Он встал.

— Ты специально сводишь любой разговор к одному.

— Потому что оно одно определяет всё остальное.

— Нет.

— Да. Пока я не могу уйти, любой чай, музыка, комната и пирог — часть того, чем ты пытаешься убедить меня остаться.

— Я пытаюсь напомнить, что здесь тебе было хорошо.

— Было.

Адриан замер.

Мирель продолжила: — Мне действительно было здесь хорошо. Не всё двадцать лет были ложью. Я любила этот дом. Тебя. Наши ужины. Музыку. Даже твою вечную привычку оставлять бумаги в гостиной.

— Тогда почему…

— Потому что хорошее прошлое не даёт тебе права на моё будущее.

Он сжал губы.

— Я предлагаю будущее.

— Которое выбрал ты.

— С тобой!

— Неважно.

— Как может быть неважно?

Мирель поднялась от пианино.

— Потому что ты всё ещё думаешь, что плен перестаёт быть пленом, если человеку внутри удобно.

Адриан резко побледнел.

— Не называй это пленом.

— Почему?

— Потому что это дом.

— Для тебя.

— Для тебя тоже был.

— Был.

Она подчеркнула слово.

Адриан отвернулся.

Мирель подошла к двери.

— Я устала.

— Хорошо.

— Завтра утром я снова попрошу открыть ворота.

— Ответ не изменится.

— Тогда и мой тоже.

Она вышла.

Следующие два дня прошли почти страшно хорошо.

Адриан не пытался забрать ковчег.

Никто не входил в комнату Мирель без стука.

Лина оставалась рядом.

Ей приносили завтрак в привычное время. Марта нашла старую банку корицы и испекла яблочные булочки. В библиотеке Мирель обнаружила несколько новых книг, которые действительно хотела прочитать. В саду садовник радостно показал, какие деревья пережили зиму, и спросил совета по розам так естественно, словно она никогда не уезжала.

Слуги были счастливы.

Вот что оказалось особенно тяжёлым.

Не все любили Эстель. Не потому, что она была плохой хозяйкой, а потому что ещё не успела стать своей. Мирель знали двадцать лет. Марта приносила лишнее варенье. Нерваль начал снова оставлять отчёты на её столе, пока Мирель не вернула и не сказала, что больше не управляет домом. Даже кухонный мальчик, которого она когда-то устроила после смерти его матери, просиял, увидев её в коридоре.

— Значит, вы правда вернулись?

Мирель не смогла сказать сразу.

— Нет. Я в гостях.

Мальчик растерялся. — Но господин сказал…

— Что?

Он покраснел. — Ничего, миледи.

Вот и ещё одна часть мягкой клетки.

Дом уже верил, что хозяйка вернулась.

Адриан не объявлял официально.

Не нужно.

Достаточно было вернуть цветы, кресло, блюда, портрет.

Да.

Портрет тоже появился на второй день.

Мирель вошла в малый зал и увидела себя на прежнем месте.

Тридцатичетырёхлетняя женщина в синем платье снова смотрела со стены.

Она стояла долго.

Потом нашла Нерваля.

— Кто велел?

— Лорд Эртейн.

— Снять.

Управляющий впервые за долгое время позволил себе почти человеческое удивление. — Миледи?

— Снимите портрет.

— Но…

— Это распоряжение хозяйки дома?

Нерваль замер.

Мирель улыбнулась.

Он понял ловушку.

— Вы сами сказали, что больше не считаете себя…

— Именно. Поэтому спрашиваю: кто сейчас решает?

Он молчал.

— Адриан?

— Да.

— Тогда оставьте. Пусть висит как его решение.

Она ушла.

Вечером портрет всё ещё был на месте.

Мирель посмотрела и впервые увидела не себя.

Версию, которую Адриан хотел вернуть.

На третий день пришёл ответ Рейвена.

Лина передала записку ночью, когда убедилась, что никто не следит. Бумага была маленькой, сложенной вчетверо.

«Понял. Ничего не делаю. Если захочешь, чтобы приехал, напиши. Если решишь остаться, это тоже будет твоим решением только тогда, когда ворота откроют».

Мирель перечитала последнюю фразу несколько раз.

Вот.

Именно.

Остаться можно только там, откуда можешь уйти.

Иначе это не выбор.

Она спрятала записку в ящик стола.

На следующий день Адриан сам пришёл к ней после завтрака.

— Пройдёмся?

Мирель посмотрела на окно. — В саду?

— Да.

— За ворота?

Он поморщился. — Нет.

— Тогда хорошо.

Они вышли.

День был холодный, но ясный. Сад уже почти потерял листья, дорожки покрылись золотисто-коричневым ковром, а у дальнего пруда стоял тот самый старый мостик, который Мирель когда-то приказала перестроить после зимы.

Адриан шёл рядом.

Не касался.

Раньше почти всегда предлагал руку.

Теперь оба замечали это расстояние.

— Ты выглядишь лучше, — сказал он.

Мирель повернула голову. — Чем?

— Чем на Южной улице.

— Ты был там один раз.

— В доме Рейвена.

— Тоже немного.

— Там ты постоянно напряжена.

— Там меня выпускают за дверь.

Адриан тяжело выдохнул. — Невозможно говорить.

— Можно. Просто не начинай с того, насколько мне хорошо в плену.

Он остановился.

— Я правда хочу понять.

Мирель тоже остановилась.

— Тогда представь обратное.

— Что?

— Ты приходишь к Эстель. Она говорит: «Я люблю тебя. Здесь всё твоё. Ты можешь читать, работать, видеть людей, есть любимую еду. Только не уходи, пока не согласишься дать мне ребёнка».

Адриан нахмурился.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что я не зависел бы от её решения жизнью.

— Хорошо. Тогда пусть зависит. Допустим, если уйдёшь, она может умереть. Теперь имеет право закрыть дверь?

Он молчал.

— Ответь.

— Не знаю.

— Знаешь.

Адриан посмотрел на пруд. — Если мой уход прямо убивает человека…

— Моё сердце не является ножом в твоей груди. Оно просто перестанет удерживать то, что должно было убить тебя раньше.

— Великолепное утешение.

— Я не утешаю.

Он резко повернулся. — Ты правда не понимаешь, насколько страшно знать, что внутри этой коробки лежат твои смерти?

Мирель замерла.

Голос впервые прозвучал не сердито.

Испуганно.

Адриан продолжил: — Я помню нож. Помню, как не мог вдохнуть. Помню лихорадку. Помню, как сердце остановилось в Старом храме. Всё это вернётся. Возможно, сразу. Возможно, за минуты. Ты говоришь о праве, а я вижу себя на полу.

Мирель почувствовала боль.

Настоящую.

За него.

Она подошла ближе.

— Я понимаю.

— Нет.

— Понимаю.

— Тогда почему продолжаешь?

Мирель долго смотрела.

— Потому что я тоже вижу себя.

Адриан замолчал.

— Не на полу. Это было бы проще. Я вижу Лианну до возвращения сердца. Вижу себя через двадцать лет. Сижу в хорошем доме, ем то, что приготовили, и говорю: «Мне ничего не нужно». Ты жив. Я жива. Всё прекрасно.

Он побледнел.

— Ты не станешь такой.

— Откуда знаешь?

— Ковчег больше не в усыпальнице.

— А связь всё ещё работает.

— Я могу изучить.

— Ты изучал двадцать лет.

Удар получился жёстким.

Мирель сразу увидела.

— Прости.

Адриан горько усмехнулся. — Редко слышу.

— Не привыкай.

Он посмотрел.

И неожиданно оба улыбнулись.

Опять.

Эти маленькие остатки близости были почти хуже ссор.

Адриан сел на край каменного бордюра у пруда.

Мирель осталась стоять.

— Я могу закончить с Эстель, — сказал он снова. — Не как торг. Я уже почти закончил.

— Почти?

— Она не принимает.

— Это не должно тебя останавливать.

— Не останавливает.

— Тогда зачем рассказываешь?

Он посмотрел. — Потому что хочу, чтобы ты знала.

Мирель почувствовала неприятную нежность.

— Спасибо.

— И?

— Что «и»?

— Это ничего не меняет?

— Нет.

Адриан закрыл глаза.

— Даже если я откажусь от наследника.

— Да.

— От неё.

— Да.

— От всего, из-за чего начался развод.

— Да.

— Почему?

Мирель села рядом.

Не слишком близко.

— Потому что развод начался не из-за Эстель.

Он нахмурился.

— Ты сам показал.

— Когда?

— Когда сказал, что сердце останется в усыпальнице.

Адриан замолчал.

— До этого я думала, что проблема — другая женщина. Потом узнала, что проблема в том, что даже перестав быть женой, я должна была остаться функцией твоей жизни.

— Ты не функция.

— Тогда открой ворота.

Он закрыл лицо ладонями.

Мирель почувствовала усталость.

— Видишь?

— Я не могу.

— Можешь. Не хочешь.

— Да.

— Вот и всё.

Они сидели молча.

Потом Адриан спросил: — Если открою, ты уйдёшь сразу?

Мирель задумалась.

— Не знаю.

Он резко поднял голову.

— Что?

— Не знаю.

— Ты можешь остаться?

— Возможно.

— Тогда почему…

Она посмотрела прямо. — Потому что сначала ворота должны быть открыты.

Адриан замер.

— Ты хочешь проверить меня?

— Нет. Себя.

— Не понимаю.

— Я тоже не пойму, хочу ли остаться на ужин, если знаю, что после ужина меня всё равно не выпустят.

Он молчал.

— Открой ворота, — повторила Мирель. — И тогда я смогу решить, уйти сегодня или завтра. Может, останусь на неделю. Может, нет. Но это будет моё.

— А потом поедешь к Рейвену.

— Возможно.

— Целовать его?

Вопрос вырвался слишком быстро.

Мирель удивлённо посмотрела.

Адриан побледнел, но не отступил.

— Ты уже?

Она почувствовала, как лицо нагревается.

Вот ответ.

Он понял.

Закрыл глаза.

— Господи.

Мирель почувствовала одновременно неловкость и раздражение. — Не твоё дело.

— Ты моя жена.

— Формально.

— Мы ещё спали в одной постели несколько недель назад.

— Нет.

Адриан открыл глаза.

— Что?

— Несколько месяцев.

Он будто получил ещё один маленький удар.

— Уже несколько месяцев?

— Да.

Вот что делает разрушение семьи.

Время начинает идти быстрее для одного и медленнее для другого.

— Ты его поцеловала, — сказал Адриан.

Мирель не ответила.

— Мирель.

— Да.

Он встал.

Прошёл несколько шагов.

Мирель смотрела.

Вот ревность.

Настоящая.

Не магическая.

Не право сердца.

Просто боль мужчины.

— Поэтому всё?

Она почти рассердилась. — Нет.

— Ты хочешь уйти к нему.

— Я хочу уйти от тебя.

— Разница удобная.

— Огромная.

Адриан резко обернулся. — Ты знаешь его неделю!

— Уже больше.

— Прекрасно.

— И я не собираюсь выходить за него замуж завтра.

— Зато готова рисковать моей жизнью ради того, чтобы он разорвал связь.

Мирель почувствовала злость. — Я рискую твоей жизнью ради своего сердца. Не путай.

Он замолчал.

Потом сказал очень тихо: — Я могу дать тебе больше, чем он.

Мирель уставилась.

— Что?

— Всё.

Он жестом показал на дом, сад, стены.

— Деньги. Положение. Защиту. Любую поездку, если я рядом. Море. Отдельный дом, если не хочешь жить со мной постоянно. Я могу закончить с Эстель. Не требовать ничего, кроме…

Он остановился.

Мирель ждала.

— Кроме сердца.

Адриан закрыл глаза.

Сам услышал.

Мирель почувствовала почти нежность.

Очень печальную.

— Ты всё сказал.

— Я имел в виду связь.

— Знаю.

— Это не то же самое.

— Для тебя.

Адриан сел обратно.

Как будто устал.

— Он действительно ничего тебе не предлагает?

Мирель подумала о старом доме Рейвена. О пыльной кухне. О холодных комнатах. О том, как он говорил, что не будет ждать вечно.

— Нет.

— И тебя это устраивает?

— Да.

— Почему?

Она улыбнулась. — Потому что тогда всё, что я захочу рядом с ним, придётся выбирать самой.

Адриан посмотрел с болью.

— А со мной?

— С тобой слишком многое уже выбрано.

Он молчал.

К вечеру ворота всё ещё не открыли.

Мирель спросила снова перед ужином.

Адриан отказал.

Она поужинала.

Не в знак согласия.

Просто была голодна.

Потом сыграла немного на пианино, потому что хотела играть. Прочитала две главы книги. Попросила Марте принести яблочный пирог. Позволила Лине расчесать волосы.

Жизнь внутри клетки не обязана была превращаться в демонстративное страдание.

Это оказалось ещё одним открытием.

Мирель не собиралась отказываться от приятного только для того, чтобы доказать пленителю, что плен плох.

Ночью Адриан пришёл к ней.

Постучал.

Она разрешила.

Он вошёл и остановился возле двери.

— Я открою ворота завтра.

Мирель почувствовала удар сердца.

— Почему?

— Потому что ты права в одном.

Она ждала.

— Если останешься только потому, что не можешь уйти, я никогда не узнаю, могла ли остаться сама.

Мирель смотрела.

Не ожидала.

— Спасибо.

Адриан болезненно усмехнулся. — Не благодари пока.

Она напряглась.

— Что значит?

— Я открою ворота. Но сердечный ковчег не выйдет за территорию.

Вот.

Мирель закрыла глаза.

На секунду даже захотелось смеяться.

— Как?

— Поставил защиту на границе. Не из усыпальницы. Мягкую. Она не причинит тебе вреда, если не попытаешься вынести ковчег.

Мирель медленно открыла глаза.

— То есть я могу уйти.

— Да.

— Без сердца.

— Да.

— И если уйду далеко, что будет?

Адриан молчал.

— То же, что раньше.

— Да.

Она смотрела на него.

Вот гениальность мягкой клетки.

Ворота открыты.

Можно идти.

Только оставить сердце.

— Ты правда думаешь, это считается?

— Ты можешь уехать на Южную улицу. Она в безопасном радиусе.

— А дальше?

— Пока нет.

— Значит, ничего не изменилось.

— Изменилось. Я не удерживаю тебя физически.

— Только моё сердце.

Адриан сжал губы.

— Я не отдам его Рейвену.

— Оно не твоё.

— Мы снова по кругу.

— Потому что ты каждый раз переставляешь решётку.

Он вздрогнул.

Мирель подошла ближе.

— Сначала усыпальница. Потом ворота. Теперь граница для ковчега. Ты правда не видишь?

— Я пытаюсь сохранить жизнь!

— Свою.

— Да!

Он почти крикнул.

— Свою!

Тишина.

Мирель кивнула.

— Вот.

Адриан тяжело дышал.

— Я не хочу умирать, Мирель.

— Я знаю.

— Тогда почему моё желание жить для тебя меньше твоего желания уехать к морю?

Вопрос был жестоким.

Но честным.

Мирель несколько секунд молчала.

— Оно не меньше.

— Тогда…

— Оно просто не даёт тебе права на моё сердце.

Адриан отвернулся.

— Ты говоришь так легко.

— Нет.

Мирель почувствовала, как голос дрогнул.

— Я каждую ночь думаю, что если верну сердце, могу тебя убить. Думаю о человеке, с которым прожила двадцать лет. О том, как ты спал рядом. Как держал меня после неудачных надежд на ребёнка. Как смеялся. Как спасал мою мать. Я не говорю легко.

Он повернулся.

Мирель уже плакала.

Тихо.

— Я бы отдала очень многое, чтобы существовал способ оставить тебя живым.

Адриан сделал шаг.

Остановился.

— Тогда оставь связь.

— Кроме сердца.

Он замер.

— Вот именно то, чего ты просишь. Всё, кроме себя.

Адриан закрыл глаза.

Мирель вытерла лицо.

— Я не могу.

— Можешь.

— Нет.

Он сказал это почти шёпотом.

И Мирель наконец поняла, что больше не будет пытаться убедить.

Не сегодня.

Возможно, никогда.

— Хорошо.

Адриан открыл глаза.

— Что?

— Не открывай.

— Мирель…

— Я не буду больше просить.

Он напрягся.

— Почему?

Она посмотрела на него.

— Потому что теперь знаю ответ.

— Какой?

— Что ты выберешь, если твою жизнь поставить против моей свободы.

Адриан побледнел.

— И ты выберешь иначе?

Мирель задумалась.

— Не знаю.

Честно.

— Возможно, если бы речь шла о твоей жизни и моём удобстве, выбрала бы тебя. Если о твоей жизни и моём сердце — уже не знаю.

— Это чудовищно.

— Возможно.

Она не стала защищаться.

Адриан посмотрел почти с отчаянием.

— Я не узнаю тебя.

Мирель почувствовала слабую улыбку.

— Я тоже.

Это не было оскорблением.

Наоборот.

Впервые незнакомство с собой больше не пугало.

Адриан ушёл.

Дверь закрыл тихо.

Мирель долго стояла посреди комнаты, потом подошла к ковчегу.

Положила ладонь.

Сердце билось.

Никакие защитные нити не могли изменить простого факта: оно живое.

Её.

Лина пришла через несколько минут.

— Всё?

Мирель кивнула. — Ворота обещал открыть.

— Прекрасно.

— Ковчег не выпустит.

Лина выругалась.

Мирель рассмеялась сквозь остатки слёз.

— Именно.

— Что будем делать?

Мирель посмотрела на дверь.

Потом на окно.

Потом на сердце.

— Передай Рейвену, что клетка стала красивее.

Лина нахмурилась.

— И?

Мирель задумалась.

Теперь уже не хотелось просить спасения.

Но помощь понадобится.

Не потому, что сама беспомощна.

Потому что некоторые связи действительно нельзя разорвать в одиночку.

— И скажи, что я закончила уговаривать Адриана.

Лина стала серьёзной.

— Это всё?

Мирель положила обе ладони на ковчег.

Сердце внутри ударило сильнее.

— Пока всё.

Ночью она спала хорошо.

Удивительно хорошо.

В собственной старой постели, под знакомым одеялом, с запахом лаванды и тихим огнём в камине. Никакая часть Мирель не считала, что ради свободы она обязана ненавидеть удобную кровать.

Утром принесли яблочный пирог.

Она съела два куска.

Потом вышла в сад.

Ворота действительно были открыты.

Стража стояла по сторонам.

Никто не преградил путь.

Мирель дошла до самого выхода одна.

Остановилась на границе.

За спиной остался дом.

В комнате наверху — ковчег, который защита не позволит вынести.

Впереди дорога.

Она могла сделать шаг.

Уйти на Южную улицу.

На несколько часов.

Вернуться за сердцем потом.

Но смысл был не в том, насколько далеко позволено.

Мирель повернулась и посмотрела на дом.

Адриан стоял у окна второго этажа.

Она видела его силуэт.

Он действительно открыл ворота.

И всё равно держал самое главное.

Мирель не пошла наружу.

Не потому, что выбрала остаться.

Потому что больше не собиралась принимать свободу по частям.

Она вернулась в дом сама.

Стражники проводили взглядом.

Адриан уже ждал в холле.

На лице появилось почти облегчение.

— Ты осталась.

Мирель остановилась.

— Нет.

Он замер.

— Но ты вернулась.

— За сердцем.

Облегчение исчезло.

Мирель подошла ближе.

Между ними было несколько шагов.

Красные розы стояли на столе.

Её портрет снова висел в зале.

На кухне пекли яблоки.

В комнате ждали книги, музыка, тёплая ванна, слуги и двадцать лет памяти.

Можно было прожить здесь остаток жизни очень удобно.

Возможно, даже счастливо временами.

И именно теперь Мирель окончательно понимала цену.

— Не всякая клетка похожа на темницу, Адриан, — сказала она тихо, не отводя взгляда. — Иногда в ней просто знают, какой чай ты любишь, и очень удивляются, когда ты всё равно хочешь открыть дверь.

Он побледнел.

Мирель прошла мимо него к лестнице.

На этот раз муж не попытался остановить.

Она поднялась к сердцу, закрыла за собой дверь и впервые за все дни в родовом доме почувствовала не страх перед пленом, а ясность.

Уговаривать больше некого.

Оставалось только вернуть то, что принадлежало ей.