После ухода Эстель Мирель почти до ночи не могла избавиться от одного слова.

Потерпеть.

Оно возвращалось в самых разных голосах, хотя никто больше его не произносил. В голосе лекаря, когда он когда-то обещал, что очередной горький настой нужно принимать всего несколько месяцев. В голосе Адриана, объяснявшего, почему придворный ужин нельзя пропустить, даже если у неё болит голова. В собственном голосе, когда она говорила себе, что сорок лет — не возраст для новых желаний, что море никуда не денется, что сад можно поручить управляющему, что отсутствие детей нужно принять достойно, а усталость — просто часть взрослой жизни. Теперь молодая пророчица пришла в чужой дом, села напротив и предложила потерпеть ещё три или четыре года, пока другая женщина рожает ребёнка от её мужа. Никакой жестокости в голосе. Никакого торжества. Почти деловое предложение. И именно эта разумность преследовала Мирель сильнее угрозы.

Она поднялась наверх раньше остальных, забрала ковчег из шкафа и долго сидела с ним у окна, пока за стеклом окончательно не стемнело. Настоящее сердце билось под ладонями ровно, но Мирель уже научилась различать в этом ритме собственное состояние — или, по крайней мере, думала, что научилась. Когда она злилась, удары становились сильнее. Когда вспоминала что-нибудь хорошее, тепло металла будто увеличивалось. Иногда это наверняка было воображением. Иногда нет. Но теперь Мирель впервые не пыталась решить, что именно из чувств настоящее, а что вызвано ослабевшей магией. Она просто сидела и чувствовала всё сразу: ярость на Эстель, боль из-за Адриана, страх перед возвращением сердца, благодарность Рейвену, вину за то, что его снова втянули в чужую историю, и ещё что-то беспокойное, связанное с ним самим, чего она пока не хотела называть.

Снизу один раз поднялась Лина и спросила, будет ли хозяйка ужинать. Мирель подумала и ответила, что нет. Потом сразу остановила горничную, которая уже собиралась уходить.

— Подожди.

Лина обернулась.

— Да?

Мирель посмотрела на ковчег, затем на поднос в её руках.

— Я не хочу ужин.

— Хорошо.

— Но хочу яблоко.

Лина улыбнулась. — Красное или зелёное?

Вопрос был ничтожным.

Мирель задумалась.

— Красное.

— Кислое или сладкое?

— Господи, Лина.

— Вы сами начали.

Мирель впервые за несколько часов засмеялась. — Сладкое.

Горничная ушла, а Мирель почувствовала, как напряжение немного отступило. Последние дни любой вопрос «чего хочешь?» превращался почти в испытание. Ей всё ещё приходилось искать ответ среди десятков привычных «надо», «правильно», «удобнее», «разумнее». Иногда ответ оказывался большим — сердце, свобода, правда. Иногда красным яблоком.

Но вечером этого оказалось недостаточно.

Когда Лина принесла яблоко, Мирель съела половину, вторую оставила на блюдце и вдруг поняла, что не может сидеть больше ни минуты. Она поставила ковчег обратно в шкаф, заперла дверь и спустилась вниз.

Рейвен находился в гостиной. Он сидел на полу возле старого сундука, разбирая какие-то бумаги, и выглядел лучше, чем в последние два дня. Повязка всё ещё тянула плечо, но двигался он уже свободнее. На столе горела одна лампа, вокруг лежали раскрытые книги, письма, металлические пластины и несколько связок старых ключей.

— Вы что делаете? — спросила Мирель с порога.

— Ищу старые записи учителя.

— Здесь?

— Часть осталась после его смерти.

Мирель вошла. — Того, который учил вас разрывать связи?

Рейвен кивнул и продолжил перебирать бумаги. — Он много писал о свадебных узлах. Большинство обычные. Клятвы крови, родовые обеты, привязка имущества к наследникам. Может быть что-нибудь похожее на ваше.

— И вы решили искать ночью.

— Мне не спится.

Мирель остановилась возле стола. — Рана?

— Немного.

Она хотела спросить, насколько сильно, но удержалась. После вчерашней ссоры любое беспокойство теперь приходилось сначала проверять: действительно ли она хочет помочь или просто снова пытается управлять чужой жизнью.

— Вам нужно лекарство?

Рейвен поднял глаза. — Нет.

— Хорошо.

Он несколько секунд смотрел на неё, будто заметил усилие.

— Вы сегодня необычно послушная.

— Не привыкайте.

— Уже перестал.

Мирель села в кресло.

Рейвен вернулся к бумагам.

Прошла минута.

Потом ещё одна.

Она слышала, как он разворачивает листы, как трещат дрова в печи, как ветер касается ставен. Рейвен ни о чём не спрашивал. И именно это через некоторое время стало невыносимым.

— Эстель хочет ребёнка, — сказала Мирель.

— Да.

— Адриан хочет ребёнка.

— Да.

— Лианна хочет… — Она остановилась. — Пока почти ничего.

Рейвен положил очередную бумагу в сторону.

— Похоже.

— А вы хотите разрывать связи.

— Иногда.

— Лина хочет, чтобы я перестала исчезать без записки.

— Очень разумно.

Мирель раздражённо посмотрела. — Не перебивайте.

— Хорошо.

Она замолчала снова.

— Все чего-то хотят, — продолжила она через некоторое время. — Даже если делают вид, что нет. Адриан хочет жить. Эстель хочет ребёнка и дом. Вы хотите… хотя с вами сложнее.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Понял.

Мирель встала и начала ходить по комнате.

— А я последние дни только отвечаю на чужие желания. Адриан хочет, чтобы вернула сердце — я говорю нет. Эстель хочет, чтобы потерпела — я говорю нет. Лианна не хочет возвращать сердце — я пытаюсь заставить её хотя бы подумать. Вы хотите понять связь — я помогаю. Всё вокруг строится на том, против чего я борюсь.

Рейвен посмотрел на неё. — Это вас раздражает?

— Очень.

— Почему?

— Потому что я не знаю, чего хочу сама.

— Сердце.

— Кроме сердца.

— Свободу.

— Что это значит?

Он помолчал.

— Не знаю.

— Вот.

Мирель остановилась напротив него. — Я могу сказать «свобода» сколько угодно. Красивое слово. Но что делать потом?

— Жить.

Она раздражённо рассмеялась. — Вы сегодня особенно полезны.

— Стараюсь.

— Нет, серьёзно. Допустим, завтра происходит чудо. Сердце возвращают. Адриан не умирает. Эстель исчезает. Усыпальница проваливается под землю. Всё закончено. Что я делаю утром?

Рейвен пожал плечами. — Завтракаете.

— Рейвен.

— Вы спросили про утро.

Мирель схватила с кресла подушку и швырнула в него.

Он успел поймать одной рукой, но сразу поморщился из-за плеча.

Мирель застыла.

— Чёрт.

Рейвен посмотрел на подушку.

— Убийственное оружие.

— Я забыла про рану.

— Заметил.

— Больно?

— Терпимо.

— Не произносите это слово.

Он поднял бровь.

Мирель выдохнула.

— Эстель сегодня предложила мне потерпеть. Теперь ненавижу.

Рейвен положил подушку рядом. — Хорошо.

— Вот опять.

— Что?

— Всё вам хорошо.

— Вы хотите, чтобы я спорил с вашим правом ненавидеть слово?

— Иногда вы ужасно буквальный.

— Помогает.

Мирель снова села.

Несколько минут они молчали.

Потом Рейвен закрыл сундук.

— Хорошо. Давайте иначе.

Она посмотрела.

— Уберите Адриана.

Мирель нахмурилась. — Куда?

— Из вопроса.

— Очень смешно.

— Я серьёзно. Уберите его. Усыпальницу тоже. Эстель. Сердца остальных женщин. Меня, если нужно.

Последнее почему-то неприятно кольнуло.

— Зачем вас?

— Чтобы ответ не строился вокруг того, кто рядом.

Мирель медленно откинулась на спинку кресла.

Рейвен продолжил: — Представьте, что ничего этого нет. Вы никому ничего не должны. Никого не спасаете. Никому не мстите. Не доказываете, что можете жить без мужа. Не ищете новую любовь. Просто у вас есть тело, деньги, время и право завтра поехать куда угодно. Какую жизнь вы хотите?

Мирель открыла рот.

И не ответила.

Вопрос оказался страшнее всех магических.

Потому что никакой правильной формулировки не существовало.

— Не знаю, — сказала она.

— Хорошо.

— Что тут хорошего?

— Значит, можно искать.

— Вы специально говорите как деревенский мудрец?

— Нет.

— Иногда похоже.

Рейвен чуть улыбнулся.

Мирель поднялась и подошла к окну. За стеклом была только темнота, в которой угадывались очертания сада.

Какую жизнь?

Она попыталась представить Элмар.

Не Адрианов подарок.

Просто дом.

Сад.

Слуги.

Тихие дни.

Нет.

Слишком похоже на Лианну.

Представила столицу. Приёмы. Старых знакомых. Женщин, которые будут смотреть с сочувствием и любопытством. Мужчин, которые через несколько месяцев начнут осторожно выяснять, свободна ли бывшая жена верховного некроманта.

Тоже нет.

Работа?

Она двадцать лет управляла домом. Умела вести счета, договариваться с поставщиками, устраивать приёмы, решать споры слуг, поддерживать связи. Всё это было полезно.

Но хотела ли она продолжать?

Мирель закрыла глаза.

В памяти пришёл запах дождя.

Потом музыка.

Потом старый мост из детства.

И вдруг — море.

Не то море, на котором они однажды были с Адрианом, когда его присутствие ещё позволило ей уехать далеко. Та поездка была короткой, официальной, связанной с двором. Они жили в королевской резиденции, вокруг были чиновники, слуги, приглашения. Мирель почти не оставалась одна на берегу.

Нет.

Другое.

То море, о котором она мечтала до свадьбы.

Южное.

Тёплое.

Где белые дома стоят на скалах, а в портах продают фрукты, которых она никогда не пробовала.

— Я хотела к морю, — сказала Мирель.

Рейвен не ответил сразу.

Она открыла глаза.

— В молодости.

— Вы были.

— Не там.

— Где?

— Дальше на юг. В Ларенские бухты. Там вода почти синяя даже зимой.

— Видел.

Мирель резко обернулась. — Вы были?

— Один раз.

— И молчали?

— Мы не обсуждали путешествия.

— Как там?

Рейвен задумался. — Шумно. Рыба везде. Очень много солнца. Люди кричат, даже когда просто разговаривают.

Мирель улыбнулась. — Вы умеете испортить любое описание.

— Вода действительно синяя.

— Вот. Могли начать с этого.

Он пожал плечами.

Мирель снова посмотрела в окно.

— Я хотела поехать туда в восемнадцать. Отец обещал после моего первого взрослого сезона. Потом заболела мать. Потом умер отец. Потом появился Адриан. Денег не было. Потом деньги появились, но уже всё время было что-то важнее.

— Почему не поехали позже?

— Не знаю.

Рейвен не сказал ничего.

Мирель сама ответила: — Наверное, перестала хотеть достаточно сильно.

Сердце-тень в груди отозвалось чуть быстрее.

— А сейчас?

Она задумалась.

Образ моря оставался.

Не романтический.

Настоящий.

Соль на коже. Ветер. Незнакомые улицы. Отсутствие людей, которые знают её фамилию.

— Сейчас хочу.

Слова прозвучали просто.

И от этого внутри стало легче.

Рейвен кивнул. — Хорошо.

— Вы опять.

— Что?

— Ничего.

Мирель улыбнулась.

Потом спросила: — А если я хочу не только море?

— Например?

Она начала считать на пальцах, больше для себя. — Хочу однажды проснуться и не проверять, где сердце. Хочу перестать думать, умрёт ли Адриан. Хочу увидеть, может ли Лианна снова захотеть лошадь. Хочу, чтобы другие женщины узнали, что вообще лежит в усыпальнице. Иногда хочу разрушить всё это к чёртовой матери.

— Это уже план.

— Иногда хочу, чтобы Адриану было больно.

Рейвен не изменился в лице.

Мирель продолжила тише: — Не умер. Просто понял.

— Понимаю.

— Иногда хочу, чтобы Эстель ничего не получила.

— Тоже понимаю.

— Это мелочно.

— Да.

Мирель подняла брови. — Могли бы соврать.

— Вы просили честно.

— Ладно.

Она прошлась по комнате.

— Иногда я думаю, что обязана спасти остальных женщин. Потому что если заберу только своё сердце и уеду, Лианна останется. Тереза. Остальные.

Рейвен спросил: — Обязаны?

Мирель остановилась.

— Вот именно.

— Вы хотите?

— Не знаю.

— Это разные вещи.

— Знаю.

— Тогда не решайте сегодня.

Она раздражённо вздохнула. — Вы удивительно любите откладывать решения.

— Особенно когда человек пытается решить всю оставшуюся жизнь за один вечер.

Мирель задумалась.

Он был прав.

Она почти неделю жила так, будто каждая новая правда требует немедленного ответа.

Сердце украсть.

Мужа обвинить.

Лианну спасти.

Эстель отвергнуть.

Адриана не убить.

Рейвена не дать умереть.

Будто если остановиться, всё снова заберут.

— Я боюсь, что если перестану двигаться, вернусь назад, — призналась она.

Рейвен смотрел внимательно.

— К мужу?

— К прежней себе.

— Вы уже не сможете.

— Откуда знаете?

— Потому что знаете слишком много.

Мирель почувствовала странное облегчение.

Не обещание.

Просто факт.

Да.

Можно снова испугаться.

Можно ошибиться.

Даже вернуться к Адриану физически.

Но перестать знать, что сердце принадлежит ей, уже невозможно.

— Хорошо, — сказала она.

Рейвен усмехнулся. — Теперь вы.

— Не привыкайте.

Они замолчали.

Тишина снова стала спокойной.

Мирель смотрела на него и вдруг заметила, что за последние дни начала знать его лицо слишком хорошо. Маленькую складку между бровями, когда он не согласен. Способ сжимать челюсть от боли. То, как уголок рта двигается перед редкой усмешкой. Несколько шрамов на шее.

Этого тоже не должно было быть.

Слишком быстро.

Слишком много.

Она почувствовала тревогу.

Не от него.

От себя.

— Что? — спросил Рейвен.

— Опять заметили?

— Вы смотрите так, будто собираетесь обвинить меня ещё в чём-нибудь.

— Возможно.

— Хорошо.

Мирель встала.

Он проследил взглядом.

Она подошла ближе.

Рейвен не двигался.

— Я сейчас хочу сделать одну глупость, — сказала Мирель.

— Какую?

— Если скажу, перестанет быть глупостью.

— Не уверен.

— Вы всегда всё портите.

— Работа.

Она стояла уже совсем рядом.

Рейвен поднял голову.

И Мирель увидела, как в его лице впервые появляется не спокойствие.

Понимание.

Он догадался.

Но не двинулся.

Не наклонился.

Не помог.

И почему-то именно это решило всё.

Мирель сама положила ладонь на его щёку.

Кожа была тёплой.

Рейвен едва заметно напрягся.

Она наклонилась.

Поцеловала.

Первое касание оказалось почти осторожным, и Мирель сразу почувствовала раздражение на собственную осторожность. Она столько лет целовала одного мужчину, знала его движения, запах, способ отвечать. Здесь всё было чужим. Рейвен не схватил её, не притянул, просто ответил после короткой паузы, мягко, без попытки превратить её решение в своё.

Это и сделало поцелуй опаснее.

Мирель почувствовала, как внутри что-то раскрывается.

Не магически.

Тепло поднялось от груди к лицу, пальцы сами скользнули к его шее. Рейвен осторожно положил руку ей на талию, как будто даже сейчас помнил, что ранен и что любое резкое движение может разрушить момент.

Мирель углубила поцелуй.

Сама.

И почти сразу испугалась.

Она резко отстранилась.

Рейвен отпустил мгновенно.

Без попытки удержать.

Без вопроса «почему».

Мирель сделала два шага назад.

Дышать стало трудно.

— Простите.

— За что?

— Я не знаю.

Рейвен смотрел спокойно, но не настолько спокойно, как обычно. Дыхание тоже было чуть быстрее.

Это почему-то успокоило.

Значит, не только она.

— Не надо извиняться, — сказал он.

— Я не должна была.

— Почему?

— Потому что не знаю, что чувствую.

— Тогда узнаете.

— Вы всё превращаете в простой ответ.

— Нет. Просто не вижу трагедии в поцелуе.

Мирель почти рассердилась. — Для вас, возможно.

— Для меня тоже не совсем просто.

Она замерла.

Рейвен отвёл взгляд.

Вот теперь стало неловко обоим.

— Но вы не…

Мирель остановилась.

— Что?

— Ничего.

— Спросите.

Она выдохнула.

— Не будете спрашивать, что это значит?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы сами пока не знаете.

Ответ был ожидаемым.

Но всё равно ударил.

— А если никогда не узнаю?

Рейвен пожал плечами. — Тогда будет один поцелуй.

Мирель смотрела ошеломлённо.

— И всё?

— А что должно быть?

Она не знала.

Обещание?

Что он будет ждать.

Что этот поцелуй обязательно начало чего-то.

Что теперь между ними существует связь, которую нельзя отменить.

И именно от этой мысли стало смешно и страшно одновременно.

— Вы могли бы хотя бы притвориться более романтичным.

— Поздно.

Мирель села обратно в кресло.

Лицо всё ещё горело.

— Я не хочу начинать новые отношения, пока сердце не вернулось.

Рейвен кивнул.

— Хорошо.

— И не потому, что считаю свои чувства ненастоящими.

— Хорошо.

— Просто я не знаю, насколько они мои полностью.

— Понимаю.

Мирель нахмурилась. — Вы слишком легко принимаете.

— А что мне делать?

— Не знаю.

— Обидеться?

— Нет.

— Потребовать объяснений?

— Нет.

— Сказать, что буду ждать вас вечно?

Она почти улыбнулась. — Тоже нет.

— Тогда всё подходит.

Мирель провела ладонью по волосам.

— Это раздражает.

— Почему?

— Потому что я привыкла, что любой мужчина обязательно чего-то хочет от женщины после поцелуя.

Рейвен посмотрел внимательно. — Я хочу.

Она замерла.

— Что?

Он выдержал паузу.

— Ещё один.

Мирель рассмеялась.

Громко.

Рейвен тоже улыбнулся.

Потом она стала серьёзной.

— Но не сейчас.

— Хорошо.

И снова.

Без давления.

Без обиды.

Мирель вдруг почувствовала почти благодарность.

— Вы правда не будете ждать?

Рейвен нахмурился. — Что именно?

— Меня. Как в песнях. Годами. Пока я решу.

Он подумал. — Нет.

Ответ неожиданно кольнул.

Мирель почувствовала это и сразу разозлилась на себя.

— Очень приятно.

— Вы сами спросили.

— Знаю.

— Я могу быть рядом, пока наши дороги совпадают. Могу помочь с сердцем. Могу хотеть вас. Но обещать, что остановлю жизнь и буду ждать какого-то правильного момента, не стану.

Мирель смотрела.

Это было почти противоположностью Адриана.

Тот когда-то обещал вечность.

И построил из обещания право собственности.

Рейвен не обещал даже будущего.

И от этого почему-то казался надёжнее.

— Хорошо, — сказала она.

— Вы опять.

— Теперь мне можно.

Он улыбнулся.

Через некоторое время Рейвен вернулся к бумагам.

Мирель осталась в кресле.

Она пыталась читать, но взгляд постоянно уходил.

На его руки.

На рот.

На плечо.

Это было нелепо.

Сорок два года.

Разрушенный брак.

Сердце в ковчеге.

И она сидит, как девушка, которая впервые поцеловала мужчину и теперь не знает, куда смотреть.

Мирель вдруг почувствовала раздражение.

Но не на себя.

Почему, собственно, нет?

Она прожила почти всю взрослую жизнь с одним человеком.

Если сердце действительно возвращало ей желания, то среди них могло оказаться и это.

Желание другого тела.

Другого голоса.

Другого мужчины.

Не как месть.

Не доказательство Адриану.

Просто потому что хочется.

Именно это было самым страшным.

Потому что если желание её, значит, за него тоже придётся отвечать самой.

Позднее Лина вошла с подносом и сразу посмотрела сначала на Мирель, потом на Рейвена.

Слишком внимательно.

— Что? — спросила Мирель.

— Ничего.

— Лина.

— Вы красная.

Мирель почувствовала, как лицо становится ещё горячее.

Рейвен опустил голову над бумагами.

— От печи, — сказала Мирель.

Лина посмотрела на печь.

— Она почти погасла.

— Иди отсюда.

Горничная улыбнулась. — Я принесла чай.

— Поставь и иди.

— Хорошо.

Лина поставила поднос.

У двери остановилась.

— Рейвен?

Он поднял голову.

— Да?

— Вы тоже красный.

Мирель закрыла лицо ладонями.

Рейвен ответил совершенно спокойно: — Рана.

Лина фыркнула и ушла.

Дверь закрылась.

Несколько секунд была тишина.

Потом Мирель начала смеяться.

Рейвен тоже.

— Рана? — спросила она.

— Первое, что придумал.

— У вас плохо получается врать.

— Вы уже говорили.

Смех наконец закончился.

Мирель взяла чашку.

— Я всё равно не уверена.

— В поцелуе?

— Во всём.

— Это нормально.

Она посмотрела с подозрением. — Сейчас прозвучало почти как утешение.

— Простите.

— Прощу.

Они выпили чай.

Ночь стала глубже.

В какой-то момент Мирель снова вспомнила вопрос.

Какую жизнь?

Море.

Музыка.

Красное яблоко.

Зелёное платье.

Возможность целовать мужчину потому, что хочется, а не потому, что двадцать лет назад обещала быть его женой.

Маленькие вещи.

Но из них вдруг начинала складываться жизнь.

Не героическая.

Не месть.

Не миссия спасти всех женщин рода.

Просто её.

Перед сном Мирель поднялась наверх и достала ковчег.

Села на кровать.

Положила руки на тёплый металл.

— Я сегодня поцеловала мужчину, — сказала она тихо.

Сердце ударило.

Мирель усмехнулась.

— Не знаю, одобряешь ли.

Ещё удар.

Она закрыла глаза.

Вспомнила Рейвена.

Его осторожную руку.

То, как отпустил сразу.

То, как отказался обещать вечность.

И почувствовала снова тепло.

Мирель не стала решать, любовь ли это.

Слишком рано.

Не стала сравнивать с Адрианом.

Слишком жестоко для всех.

Не стала придумывать будущее.

Пока не нужно.

Вместо этого позволила себе просто помнить поцелуй.

Потом подумала о море.

И впервые за много лет эти два желания не спорили друг с другом.

Одно не требовало отказаться от другого.

Может быть, именно так и выглядит жизнь, в которой человек не принадлежит никому.

Не когда рядом нет других.

А когда каждое «да» и каждое «нет» снова исходят из тебя.