На следующий день Мирель проснулась поздно и первые несколько минут не могла понять, почему лицо стянуло так, будто она всю ночь лежала на ветру. Потом провела пальцами под глазами, почувствовала припухшую кожу и вспомнила вчерашний разговор целиком, без привычного спасительного промежутка между сном и памятью. Адриан в кресле. Его признание. Семь лет после свадьбы. Тринадцать лет молчания. Её собственный голос, когда она спрашивала, сколько раз называла себя виноватой, пока муж уже подозревал правду. Мирель перевернулась на спину и уставилась в потолок. Боль никуда не исчезла, но утром стала другой — не режущей, как вчера, а тяжёлой, почти телесной, словно кто-то положил на грудь камень и решил оставить там до вечера.

Снизу доносились голоса. Лина разговаривала с кем-то у двери, затем послышались шаги Рейвена и скрип старой половицы, на которую он каждый раз наступал, хотя уже прекрасно знал, где она находится. Мирель закрыла глаза. Ей вдруг совершенно не хотелось его видеть. Не потому, что он сделал что-то плохое. Именно это раздражало сильнее всего. Вчера он сидел рядом, молчал, не пытался оправдать Адриана, не лез с утешениями и даже не произнёс той ненавистной фразы о том, что она не виновата. Он всё сделал правильно. И поэтому сегодня Мирель обнаружила в себе почти несправедливое желание найти хоть какую-нибудь причину злиться на него.

Причина нашлась за завтраком.

Рейвен уже сидел за столом, когда она вошла. Повязка под рубашкой всё ещё делала одно плечо чуть выше другого, но лицо выглядело заметно лучше. Лина поставила перед Мирель чай с мятой, хлеб, сыр и яйца, потом зачем-то начала объяснять, что именно сегодня надо поесть побольше, потому что вчера хозяйка почти ничего не ела. Мирель ответила резче, чем следовало, горничная сразу замолчала, и тогда Рейвен, не отрываясь от кружки, сказал: — Оставь её. Если захочет, поест.

Слова были совершенно безобидными.

Мирель почувствовала, как внутри что-то вспыхнуло.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы вы разрешали Лине оставить меня в покое, — сказала она.

Рейвен поднял глаза. — Я не разрешал.

— Именно это и прозвучало.

— Тогда прозвучало неудачно.

— У вас всё в последнее время звучит очень удачно. Особенно молчание.

Лина замерла с кувшином в руках. Рейвен несколько секунд смотрел на Мирель, потом медленно поставил кружку.

— Что произошло?

— Ничего.

— Понятно.

— Не делайте это лицо.

Он нахмурился. — Какое?

— Терпеливое.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Сейчас у вас лицо человека, который решил, что женщина после тяжёлого разговора имеет право быть невыносимой, поэтому надо просто переждать.

Рейвен откинулся на спинку стула. — А вы хотите, чтобы я спорил?

— Я хочу, чтобы вы перестали обращаться со мной так, будто я вот-вот рассыплюсь.

Лина тихо поставила кувшин на стол. По её выражению Мирель видела, что горничная уже ищет повод выйти из комнаты, но почему-то это тоже раздражало.

— Не уходи, — сказала Мирель.

Лина вздохнула. — Я и не собиралась.

Это было враньё, но Мирель не стала замечать. Она посмотрела на Рейвена. Палач всё ещё молчал, и теперь это молчание казалось почти издевательским.

— Ну?

— Что «ну»?

— Скажите что-нибудь.

— Вы только что обвинили меня в том, что я слишком много понимаю молча.

— Не передёргивайте.

— Я пытаюсь разобраться, какую именно ошибку должен перестать совершать.

Мирель оттолкнула тарелку. — Вот. Именно это. Вы всё время смотрите на меня как на задачу.

Рейвен резко изменился в лице. Не сильно, но мягкость исчезла.

— Нет.

— Да.

— Нет, Мирель.

— Вы проверяете, поела ли я, спала ли, не слишком ли долго держу ковчег, не собираюсь ли снова ехать к Адриану одна. Вчера сидели напротив и смотрели, как я плачу, с этим своим выражением человека, который готов в любой момент подобрать осколки.

— Я сидел, потому что вы попросили остаться.

— А если бы не попросила?

— Ушёл бы.

— Не верю.

— Это уже ваша проблема.

Мирель почувствовала, как злость ударила сильнее. — Вот теперь лучше. Наконец-то.

Лина осторожно отступила от стола. — Может, я всё-таки…

— Останься, — одновременно сказали Мирель и Рейвен.

Они посмотрели друг на друга.

Лина закрыла глаза. — Прекрасно.

Мирель почти рассмеялась, но злость не отпустила. Она встала из-за стола и прошлась к окну. За стеклом было пасмурно, старые яблони качались от ветра, в траве ещё лежали мокрые листья. Мирель понимала, что ведёт себя несправедливо. Понимала настолько ясно, что это только сильнее раздражало. Хотелось хоть раз иметь право быть несправедливой и не превращать каждую эмоцию в задачу, которую надо срочно разобрать.

— Я двадцать лет жила рядом с человеком, который каждый раз решал, какую правду мне можно выдержать, — сказала она, не оборачиваясь. — Что мне полезно знать. Что лучше не говорить. Когда надо остановить лечение. Куда можно ехать. Где я буду жить после развода. И теперь оказываюсь рядом с другим мужчиной, который тоже постоянно следит, не слишком ли мне больно.

— Это не одно и то же.

— Конечно. Потому что вы хороший.

Рейвен резко встал.

Мирель услышала движение и обернулась. Он поморщился от раны, но остался стоять.

— Не надо делать из меня хорошего, — сказал он.

Тон изменился настолько, что Лина перестала двигаться.

— Я этого не делаю.

— Делаете. И потом злитесь, когда я не помещаюсь в удобную картинку.

Мирель вскинула подбородок. — Какая у меня картинка?

— Человек, который всё понимает, ничего не требует и появляется ровно тогда, когда вам нужен. Очень удобно.

— Я не просила вас появляться.

— Именно. Вы сами пришли ко мне с сердцем.

Слова задели.

— И теперь жалеете?

— Нет.

— Тогда к чему это?

Рейвен шагнул ближе к столу. — К тому, что я не спасаю вас.

— Разве?

— Нет.

— Вы разорвали нить и чуть не умерли.

— Потому что иначе она могла убить вас.

— Вот.

— Что «вот»?

— Вы всё равно решили за меня.

Рейвен смотрел на неё несколько секунд, и Мирель впервые увидела настоящую злость в его лице.

— Вы серьёзно?

— Да.

— Хорошо. Тогда давайте без красивых слов. Если бы я стоял рядом и спрашивал разрешения, пока возвратная нить рвёт вам сердце-тень, вы бы умерли раньше ответа.

— Вы могли…

— Что? — перебил он. — Объяснить риски? Уточнить, согласны ли вы на то, чтобы я получил рану? Спросить, устраивает ли вас возможность задохнуться на улице, пока мы соблюдаем ваше право на решение?

Мирель сжала губы.

— Это была опасность прямо сейчас, — продолжил Рейвен. — Там не было выбора между двумя жизнями через неделю. Была нить, которая убивала вас. Я её оборвал.

— И если бы вы умерли?

— Не умер.

— Это не ответ.

— А у вас сегодня прямо праздник этой фразы.

— Потому что вы все мужчины удивительно любите отвечать не на то, что я спрашиваю!

Голос сорвался.

Рейвен тоже повысил голос: — Тогда спросите нормально!

Тишина после крика оказалась настолько неожиданной, что даже Мирель замерла.

Лина посмотрела сначала на одного, потом на другого. — Вот теперь вы оба разговариваете как живые люди, — сказала она и спокойно взяла кувшин. — Я пойду на кухню. И не пытайтесь меня оставить, потому что я всё равно ухожу.

На этот раз никто не остановил.

Дверь закрылась.

Мирель и Рейвен остались вдвоём.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Нормально. Почему вы постоянно рискуете собой так, будто это ничего не стоит?

Рейвен не ответил сразу.

Мирель ждала.

Он отвёл взгляд.

Вот это было новое.

— Я слушаю.

— Потому что такая работа.

— Нет.

— Мирель.

— Нет. Не прячьтесь за работой. Вы сами сказали, что можете отказаться от разрыва связи. Можете не принимать чужие проклятия. Можете не совать руки туда, где магия режет кожу. Но делаете.

— Иногда нужно.

— Кому?

— Людям.

— А вам?

Он нахмурился. — Что мне?

— Вам это нужно?

Рейвен посмотрел раздражённо. — Вы хотите обсуждать мой характер или своё сердце?

— Ваш.

— Не хочу.

— Вот видите.

— Что именно?

— Когда речь идёт обо мне, вы готовы часами объяснять, почему право выбора важно. Когда о вас — разговор сразу заканчивается.

Рейвен отвернулся к окну. — Это разные вещи.

Мирель почти рассмеялась от злости. — Эту фразу я уже слышала.

Он резко повернулся.

— Не сравнивайте меня с ним.

— Почему? Боитесь?

— Нет. Потому что это дешёвый удар.

Слова попали точно.

Мирель замолчала.

Через несколько секунд сказала тише: — Хорошо. Это было несправедливо.

Рейвен тоже немного остыл. — Да.

— Но вопрос остаётся.

Он тяжело выдохнул. — Я привык.

— К чему?

— К тому, что иногда плачу собой.

Мирель почувствовала неприятный холод.

— Очень удобная формулировка.

— Какая есть.

— Когда это началось?

— Давно.

— Насколько?

Рейвен пожал плечами.

— Перестаньте.

— Что?

— Пожимать плечами каждый раз, когда вопрос вам не нравится.

Он почти усмехнулся. — Я думал, это раздражает вас меньше молчания.

— Ошибались.

Рейвен прошёл к стулу и сел. Движение снова отозвалось болью, он прикрыл глаза на несколько секунд. Мирель автоматически хотела подойти, потом остановилась. Именно об этом они и спорили.

— Первую связь я разорвал в девятнадцать, — сказал он.

Она замерла.

— Уже работали палачом?

— Учеником.

— Какую связь?

— Мать держала мёртвого сына.

Мирель медленно подошла ближе, но не садилась.

— Как?

— Не специально. Он умер ребёнком, она не смогла отпустить, потом нашла человека, который помог привязать душу к дому. Прошло семь лет. Мальчик уже почти ничего не помнил, только звал её ночью. Женщина старела, не спала, заболела. Связь пришлось ломать.

— И вы это сделали?

— Учитель начал. Я закончил.

— Почему?

Рейвен посмотрел на свои руки. — Потому что он потерял сознание.

— А с вами что случилось?

— Трещина в ребре. Несколько порезов. Ничего особенного.

Мирель почувствовала раздражение. — Для вас всё «ничего особенного».

— Я выжил.

Вот оно.

Та же фраза.

Только направленная на себя.

Мирель села напротив.

— И после этого решили, что можете платить вместо всех?

— Не вместо всех.

— Тогда как?

Рейвен долго молчал. Потом произнёс: — Человек приходит, потому что не может выбраться сам. Если связь действительно противоестественная и если он хочет освободиться, кто-то должен вмешаться. Моя работа именно в этом.

— А если цена слишком высокая?

— Иногда отказываюсь.

— Часто?

Он не ответил.

Мирель поняла.

— Почти никогда.

— Бывает.

— Сколько раз вы едва не умерли?

Рейвен поднял взгляд. — Это допрос?

— Да.

— Не обязан отвечать.

— Нет. Но если хотите потом снова рассказывать мне про ценность выбора, придётся хотя бы выдержать несколько неприятных вопросов.

Он почти улыбнулся. — Это шантаж.

— Учусь у лучших.

Рейвен провёл ладонью по лицу. — Четыре.

Мирель застыла.

— Что?

— Четыре раза было действительно опасно.

— И вчера мог стать пятым?

— Возможно.

— Вы совсем ненормальный?

— Иногда мне это говорят.

Она встала так резко, что стул отъехал.

— Это не смешно!

— Я и не смеюсь.

— Вы говорите о собственной смерти так, будто обсуждаете погоду.

— А как надо?

— Хотя бы бояться!

Он замолчал.

Мирель вдруг поняла.

Не то чтобы Рейвен не чувствовал страха вообще.

Просто вопрос поставил его в тупик.

— Вы не боитесь? — спросила она уже тише.

— Боюсь иногда.

— Чего?

Он подумал. — Не успеть.

— Что?

— Закончить работу.

Мирель почувствовала холод.

— Я не спрашиваю о работе.

— А я отвечаю.

— Если вам скажут, что завтра умрёте, что вы потеряете?

Рейвен нахмурился.

— Мирель.

— Ответьте.

— Дом.

— Вы в нём семь лет не жили.

— Значит, не дом.

— Людей?

Он промолчал.

— Есть семья?

— Нет.

— Дети?

— Нет.

— Женщина?

— Нет.

— Друзья?

Рейвен посмотрел на неё уже почти раздражённо. — Несколько.

— По ним будете скучать?

— Если умру, вряд ли.

— Прекратите.

— Вы сами спросили.

Мирель вдруг почувствовала не злость.

Что-то хуже.

Пустоту в его ответах.

Не ту магическую, которой боялась для себя. Другую. Добровольную, выращенную годами.

— Вы правда считаете, что ваша жизнь почти ничего не стоит, — сказала она.

Рейвен отвёл взгляд.

Это было признанием.

— Не почти ничего.

— А сколько?

— Достаточно.

— Для чего?

— Чтобы тратить, когда необходимо.

Мирель долго смотрела.

Вот человек, который говорил ей: не отдавайте свою жизнь чужой связи.

И одновременно собственную измерял как запас, который можно расходовать.

— Вы понимаете, насколько это похоже на логику Адриана? — спросила она.

Рейвен резко поднял глаза.

— Я просил не сравнивать.

— Теперь сравню честно. Он решил, что моё сердце можно использовать ради его жизни, потому что так устроена система. Вы решили, что ваше тело можно использовать ради чужой свободы, потому что так устроена ваша работа. Разница только в том, что в первом случае решение принял он, а во втором — вы сами.

Рейвен молчал.

— И это важная разница, — добавила Мирель. — Огромная. Но она не делает вашу жизнь дешёвой.

— Я не говорил, что дешёвая.

— Только ведёте себя так.

— А вы сейчас что делаете?

— Что?

— Пытаетесь решить, сколько риска мне разрешено принимать.

Мирель замерла.

Вот удар.

Точный.

Она почувствовала, как злость снова поднимается, но вместе с ней пришло неприятное понимание.

— Я не…

— Именно, — перебил Рейвен. — Вы хотите, чтобы ваш муж перестал решать за вас, но готовы решить за меня, что моя работа слишком опасна и я должен ценить жизнь так, как удобно вам.

— Не удобно мне.

— А кому?

Мирель открыла рот.

Не ответила.

Потому что да.

Ей было страшно.

Вчера она увидела его кровь и теперь хотела исключить возможность повторения.

Для него.

Конечно.

Как Адриан всегда делал для неё.

Для её блага.

Мирель медленно села.

— Хорошо, — сказала она.

Рейвен нахмурился. — Что хорошо?

— Вы правы.

Он явно не ожидал.

— Не полностью, — добавила Мирель. — Не радуйтесь.

— Уже перестал.

— Я не имею права запрещать вам рисковать.

Рейвен кивнул.

— Но имею право сказать, что считаю это безумием.

— Да.

— И злиться.

— Да.

— И не хотеть, чтобы вы умирали.

На этот раз он не ответил.

Мирель смотрела на него.

— Вот это вам уже не нравится.

— Это ваше дело.

— Нет. Я хочу услышать.

Рейвен опустил взгляд на руки.

— Мне не привыкать, что люди не хотят моей смерти.

— Не верю.

— Король, например, предпочитает сохранять обученных служащих.

Мирель закатила глаза. — Вы невыносимы.

— Вы сегодня тоже.

Несколько секунд они молчали.

Потом Мирель неожиданно сказала: — Когда вы разорвали нить, я испугалась.

Рейвен поднял глаза.

— Не за себя.

Он всё ещё молчал.

— Вы лежали в крови, и я подумала, что можете умереть. Мне не понравилось.

— Большинству не нравится кровь за завтраком.

— Рейвен.

Он вздохнул.

— Я слышу.

— Нет. Вы избегаете.

— А что хотите?

Мирель задумалась.

Раньше ответ пришёл бы быстрее.

Чтобы он пообещал.

Не рисковать.

Не умирать.

Беречь себя.

Но теперь она понимала: подобное обещание было бы попыткой привязать человека к собственному страху.

— Хочу, чтобы вы хотя бы учитывали, что ваша смерть касается не только вас.

Рейвен замер.

Мирель продолжила тише: — Может быть, раньше касалась только работы. Короля. Нескольких друзей. Не знаю. Но если вы снова сунете руку в какую-нибудь связь и умрёте, мне будет больно.

Он смотрел на неё слишком долго.

Мирель почувствовала неловкость и почти разозлилась на себя за откровенность.

— Не надо делать такое лицо.

— Какое?

— Не знаю. Теперь уже ваше обычное хуже.

Рейвен опустил взгляд.

— Я не знаю, что ответить.

— Наконец-то.

Он едва заметно улыбнулся.

— Это должно было прозвучать обидно?

— Немного.

— Получилось.

Напряжение спало не полностью, но изменилось.

Мирель посмотрела на его перевязанное плечо.

— Я всё равно считаю, что вы плохо обращаетесь с собой.

— Это взаимно.

— Что?

— Вы украли собственное сердце, уехали от верховного некроманта, дважды полезли туда, где могли умереть, и теперь читаете мне лекцию о безопасности.

Она открыла рот.

Потом рассмеялась.

— Ненавижу вас.

— Нет.

— Не будьте так уверены.

— Хорошо. Возможно, ненавидите.

Мирель качнула головой.

— Я не хрупкая.

Рейвен перестал улыбаться.

— Я знаю.

— Не женщина, которую надо постоянно спасать.

— Знаю.

— Тогда перестаньте смотреть так, будто ждёте следующего момента, когда я сломаюсь.

Он нахмурился. — Я не жду.

— А что?

Рейвен подумал.

— Следующего момента, когда вам понадобится помощь.

Мирель хотела возразить.

Не смогла.

Фраза была другой.

Не «когда вы не справитесь».

Когда понадобится помощь.

— А если не понадобится?

— Отлично.

— И вы уйдёте?

— Если попросите.

Она почувствовала странное раздражение.

— Всё у вас просто.

— Нет.

— Тогда что сложно?

Рейвен посмотрел в окно. — Уйти может быть сложно.

Мирель замерла.

Вот впервые за все дни между ними появилось что-то, что не имело прямого отношения к ковчегу.

Не признание.

Не обещание.

Просто трещина.

Она не стала давить.

— Тогда не уходите сегодня, — сказала Мирель.

Рейвен посмотрел на неё.

— Хорошо.

Лина вернулась примерно через четверть часа и осторожно заглянула в комнату. Мирель сидела у окна с книгой, Рейвен снова устроился на диване, явно проиграв спор собственной ране.

— Все живы? — спросила горничная.

— Пока, — ответил Рейвен.

Лина раздражённо посмотрела на него. — Я всё слышала через дверь. Если вы ещё раз скажете «пока», я сама вас добью, чтобы не нервировать госпожу.

Мирель рассмеялась.

Рейвен закрыл глаза. — Вот. Уже двое распоряжаются моей жизнью.

— Привыкайте, — сказала Лина.

— Нет, — одновременно ответили Мирель и Рейвен.

И снова посмотрели друг на друга.

На этот раз оба засмеялись.

Позже, когда Лина ушла заниматься ужином, Мирель осталась у окна. Дождь снова начал собираться над садом, воздух стал холоднее, и она открыла створку совсем немного, чтобы впустить запах сырой земли.

Рейвен дремал.

Мирель смотрела на него и впервые видела не палача, который умеет разрывать связи, не человека, способного вернуть сердце, и даже не мужчину, рядом с которым неожиданно стало легче дышать.

Просто живого человека.

Упрямого.

Раненого.

Иногда грубого.

Слишком легко отдающего куски себя чужим бедам.

Она раньше думала, что противоположностью Адриана должен быть мужчина, который никогда ничего не возьмёт у женщины.

Теперь поняла: этого недостаточно.

Можно уважать чужую свободу и всё равно не уметь беречь собственную.

Мирель закрыла окно.

Не потому, что Рейвен сказал бы, что холодно.

Потому что сама решила: ему сейчас не нужен сквозняк.

Потом остановилась и усмехнулась собственным мыслям.

— Что? — спросил он, не открывая глаз.

— Ничего.

— У вас плохо получается врать.

— Спите.

— Приказ?

Мирель посмотрела на него.

— Совет.

— Тогда, возможно, послушаю.

Он снова закрыл глаза.

Мирель вернулась к книге, но долго не читала.

Впервые за последние дни её тревожило не только то, вернут ли ей сердце.

Появился человек, которого тоже хотелось вернуть самому себе.