Мысль о детях пришла к Мирель не в тот момент, когда она пыталась вспомнить собственные беременности, потому что вспоминать было почти нечего. Она пришла за завтраком, среди совершенно постороннего разговора, когда Лина рассказывала о письме, которое привезли из поместья Лианны. Вдова просила прислать ей имя человека, способного открыть сердечный ковчег, но одновременно приписывала внизу, будто ещё не уверена, зачем ей это нужно. Мирель прочитала записку дважды, улыбнулась фразе о том, что управляющий «совсем распустился и заказывает ей на обед эту отвратительную отварную рыбу», а затем спросила у Лины, были ли у Лианны дети. Вопрос прозвучал почти случайно. Ответ оказался коротким: один сын, родившийся до свадебного сердечного обряда. Мирель замерла с чашкой у губ, потому что раньше никогда не задумывалась, почему ритуал проводили не одновременно со свадьбой у всех женщин рода. В её случае Адриан настоял почти сразу, через несколько недель после венчания, тогда как в старых семейных историях встречались женщины, ставшие «истинными супругами рода» только через годы.

— А у Терезы? — спросила Мирель, опуская чашку. Рейвен, сидевший у окна с книгой на коленях, поднял голову, но ничего не сказал. Лина задумалась и начала считать по памяти. — Две дочери, кажется. Старшая родилась до того, как лорд Марен получил титул главы ветви, младшая… нет, младшая тоже раньше. После обряда больше не было никого. — Горничная нахмурилась, уже понимая, куда идёт разговор. — У Мелины детей вообще не было. Но она поздно вышла замуж.

Мирель отодвинула тарелку.

Аппетит исчез сразу.

— А у других?

— Каких?

— Всех, чьи имена мы видели.

Лина села напротив. Её лицо стало внимательным. Рейвен закрыл книгу.

Они начали вспоминать.

Не как исследователи и не как люди, составляющие родословную. Просто как женщины, двадцать лет присутствовавшие на семейных ужинах, крестинах, похоронах и разговорах у камина. У одной женщины был сын, рождённый за два года до обряда. У другой — трое детей, и все до того, как муж унаследовал право на сердечную связь. Третья оставалась бездетной, хотя семья много лет надеялась на наследника. Четвёртая однажды забеременела уже после обряда, но ребёнок родился слишком рано и не прожил суток. Пятая получила прозвище «холодная тётушка» именно потому, что после десяти лет брака отказалась продолжать лечение, которое ей назначали для зачатия.

Мирель сидела неподвижно.

С каждой историей внутри становилось тише.

Не пусто, как раньше.

Именно тише перед чем-то страшным.

— Это может быть совпадением, — сказала Лина осторожно. — У знатных семей всякое бывает. Браки поздние, болезни, близкое родство.

— Может, — согласилась Мирель.

Рейвен посмотрел на неё. — Вы не верите.

— Я не хочу верить слишком быстро.

Он кивнул.

Это было правильно.

После последних дней Мирель слишком хорошо знала опасность, когда одна найденная закономерность начинает объяснять всю жизнь. Она не хотела превращать каждый несостоявшийся ребёнок в доказательство преступления только потому, что теперь ненавидела саму систему. Но память уже не отпускала.

Двадцать лет.

Двадцать лет ожидания.

Первый год брака они не тревожились. Молодые, бедные, занятые тем, чтобы просто жить. Мирель даже боялась беременности, потому что денег не хватало, а Адриан работал по ночам и часто возвращался из лаборатории с руками, пахнущими дымом и травами. Потом они начали ждать.

Сначала спокойно.

Потом внимательнее.

Потом каждый месяц становился событием.

Она помнила первый раз, когда задержка продлилась почти две недели. Мирель тогда не сказала Адриану сразу. Купила маленькую деревянную лошадку на рынке и спрятала в ящик, решив подарить мужу, когда убедится. Через три дня началось кровотечение. Обычное. Никакого ребёнка, как объяснил лекарь. Просто надежда.

Вторая длилась меньше.

Третья пришла через несколько лет.

Потом надежды становились реже.

Лекари чаще.

— Мне говорили, что причина, скорее всего, во мне, — сказала Мирель.

Лина подняла глаза.

Рейвен ничего не произнёс.

— Не прямо, — продолжила Мирель. — Никто никогда не говорил: «Вы виноваты». Все были слишком воспитаны. Говорили о слабом женском здоровье, о возрасте, о необходимости отдыха. Один лекарь сказал, что у некоторых женщин тело просто не принимает новую жизнь. Его тогда выгнали из дома, потому что Адриан разозлился.

Она почти улыбнулась этому воспоминанию.

Адриан действительно выгнал лекаря.

Потом держал Мирель всю ночь за руку и говорил, что не позволит никому унижать её.

Это было настоящим.

Как и всё остальное.

— Он защищал меня, — сказала она тихо.

Рейвен смотрел внимательно.

— От чужих слов. Но сам…

Она не закончила.

Лина осторожно спросила: — Вы думаете, он знал?

Мирель посмотрела на неё.

Вот главный вопрос.

Не мог ли обряд влиять.

А знал ли Адриан.

Она вспомнила, как муж однажды запретил очередному врачу назначать ей слишком тяжёлые настои. Тогда Мирель решила, что он наконец смирился с бездетностью и не хочет мучить жену. А что, если причина была другой? Что, если он понимал, что лечение бесполезно или почти бесполезно?

— Я спрошу, — сказала она.

Рейвен нахмурился. — Сейчас?

— Да.

— Вы хотите ехать к нему?

— Нет.

Мирель встала.

— Пусть приедет сюда.

Рейвен закрыл книгу окончательно. — В этот дом?

— Это ваш дом?

— Да.

— Тогда решать вам.

Он посмотрел на неё несколько секунд.

— Хотите, чтобы он приехал?

— Да.

— Хорошо.

Ни лекции о безопасности.

Ни вопроса, готова ли она эмоционально.

Мирель почти раздражённо добавила: — И вы останетесь.

— Хорошо.

— Но не вмешиваетесь.

— Если не придётся.

— Что значит «если не придётся»?

— Если он не попытается вас убить или забрать ковчег.

— Адриан не попытается меня убить.

Рейвен едва заметно поднял бровь.

Мирель вспомнила последнюю попытку вернуть сердце и раздражённо выдохнула. — Хорошо. Формулировка неудачная.

— Бывает.

Посыльного отправили сразу.

Ответ пришёл через три часа.

Адриан согласился.

Без условий.

Это уже само по себе было тревожно.

До его приезда Мирель несколько раз пыталась заняться чем-нибудь обычным. Читала. Перебирала письма. Даже помогла Лине разобрать старый шкаф в гостиной, где обнаружились три скатерти, коробка с засохшими травами и какие-то детские деревянные фигурки, принадлежавшие, вероятно, прежним жильцам. Ничего не помогало.

Воспоминания возвращались одно за другим.

Она видела себя в тридцать лет перед зеркалом, когда впервые заметила, что грудь снова не болит, и поняла: опять ничего.

Видела Адриана, который вошёл в комнату, посмотрел на её лицо и сразу всё понял.

Он не спросил.

Просто обнял.

Мирель тогда плакала у него на плече и говорила, что, наверное, с ней действительно что-то не так.

Что она подвела его.

Что он заслуживает ребёнка.

Адриан ответил: «Мне нужна ты».

Она помнила дословно.

Вот в чём было самое страшное.

Он умел говорить правильные вещи.

И иногда действительно их чувствовал.

Но что ещё он знал в тот момент?

Когда экипаж остановился у дома, Мирель уже стояла у окна.

Адриан приехал один.

На этот раз действительно.

Он вышел из кареты без сопровождения, некоторое время смотрел на старый дом, словно удивлялся, что жена выбрала именно это место, затем поднялся по ступеням.

Рейвен открыл дверь.

Мирель не слышала первых слов, только низкий голос мужа и короткий ответ палача.

Потом Адриан вошёл в гостиную.

Он выглядел хуже, чем у реки.

Не больным.

Уставшим.

В последние дни в его лице всё чаще появлялось что-то человеческое, чего раньше почти не было видно под властью, спокойствием и привычкой контролировать комнату одним взглядом.

Адриан остановился, увидев Мирель.

— Ты хотела говорить.

— Да.

Он посмотрел на Рейвена, сидевшего у стены. — Здесь?

— Здесь.

— Без него нельзя?

— Можно. Но я не хочу.

На лице мужа промелькнуло раздражение.

Мирель сразу заметила.

— Он тебе нужен как свидетель?

— Как человек, который хотя бы признаёт, когда чего-то не знает.

Адриан сжал губы.

— Понятно.

— Нет. Пока нет.

Она указала на кресло.

Он сел.

Мирель осталась стоять.

Не специально.

Просто не хотелось быть ниже.

— Я разговаривала с Лианной.

— Знаю.

— Конечно.

— Она написала управляющему, тот сообщил в главный дом.

Мирель почти рассмеялась. — Даже её желание вернуть собственное сердце сначала становится семейной новостью.

— Она ещё ничего не решила.

— Зато вспомнила, что ненавидит рыбу.

Адриан нахмурился. — Что?

— Неважно.

Мирель глубоко вдохнула.

— Я хочу спросить о детях.

Он замер.

Совсем слегка.

Но этого хватило.

Уже второй раз ответ появлялся раньше слов.

— Каких именно детях?

— Наших.

Адриан медленно отвёл взгляд.

Мирель почувствовала, как внутри начинает холодеть.

— Был ли свадебный обряд причиной того, что я не смогла родить?

Тишина стала абсолютной.

Даже Рейвен не двигался.

Адриан сложил руки на коленях. — Это сложнее, чем вопрос «да» или «нет».

— Тогда начни с простого. Ты знал, что обряд может влиять на беременность?

Пауза.

— Да.

Мирель не почувствовала удара.

Это оказалось хуже.

Когда страшное слово наконец произнесено, иногда боль не приходит сразу. Просто мир перестраивается вокруг него.

— Насколько?

— Мирель…

— Насколько ты знал?

Адриан поднялся. — Это не значит, что именно обряд сделал нас бездетными.

— Я не спрашивала.

— Но ты уже решила.

— Я спросила, насколько большой был риск.

Он прошёл к окну.

Та же привычка.

Всегда поворачиваться спиной, когда ответ неудобен.

— Он существовал, — сказал Адриан. — У некоторых женщин после извлечения сердца способность выносить ребёнка снижается.

— У некоторых?

— Да.

— Насколько часто?

Молчание.

— Адриан.

— Я не знаю точной цифры.

— Но видел семейную историю.

Он обернулся.

— Видел.

Мирель почувствовала, как пальцы сжались.

— И что она показывала?

— Что женщины, прошедшие обряд до рождения детей, действительно реже рожали.

Вот.

Просто.

Двадцать лет в одном предложении.

— Значительно реже?

Адриан не ответил сразу.

— Да.

Мирель села.

Теперь ноги всё-таки перестали держать.

— Ты знал это до нашей свадьбы?

— Знал о риске.

— До того, как вынул сердце?

— Да.

Она смотрела на него.

Адриан шагнул ближе.

— Но это не было приговором. Женщины беременели после обряда. Такое случалось. У нас были примеры.

— Сколько?

Он остановился.

— Мирель…

— Сколько?

— Несколько.

Она рассмеялась.

Не громко.

Почти беззвучно.

— Несколько за сколько поколений?

Адриан закрыл глаза.

Ответа не потребовалось.

Мирель почувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое.

— Почему ты не сказал?

— Потому что мы тогда не думали о детях как о единственной цели брака.

— Не лги.

— Я не лгу.

— Ты знал, что хочешь наследника.

— Когда-нибудь.

— Твой род двадцать лет говорил о наследнике за каждым праздничным столом.

— Не тогда.

— Адриан.

Он резко выдохнул. — Потому что я боялся, что ты откажешься от обряда.

Тишина.

Вот теперь боль пришла.

Сразу.

Мирель почувствовала, как воздух стал слишком холодным.

— Повтори.

— Я не хотел строить наш брак на расчёте.

— Повтори то, что сказал.

Адриан побледнел. — Я понимал, что если расскажу о риске бесплодия, ты можешь не согласиться на сердечную связь.

— И поэтому не рассказал.

— Я рассказал всё, что считал важным.

— Кроме одного.

— Я не знал, что это станет нашей проблемой!

Голос мужа сорвался.

Мирель встала.

— Нет. Ты знал, что может.

— Может — не значит станет.

— Но решил за меня, что риск приемлем.

— Мы были молоды!

— Ты был некромантом!

— Молодым некромантом!

Адриан тоже поднял голос.

— Я любил тебя. Хотел связать наши жизни. Я не стоял тогда над алтарём и не думал: «Пусть она никогда не родит». Я верил, что всё будет хорошо.

— Ты верил за двоих.

Он замолчал.

Мирель чувствовала, как руки дрожат.

Не от слабости.

От ярости.

— Я двадцать лет ходила по лекарям.

Адриан отвёл взгляд.

— Знаю.

— Пила настои, от которых меня тошнило неделями.

— Я просил прекратить.

— Через двенадцать лет!

— Потому что видел, как тебе плохо.

— Ты видел, как я считаю себя виноватой!

Он молчал.

— Сколько раз я говорила тебе, что подвела?

Адриан провёл рукой по лицу.

— Мирель…

— Сколько?

— Много.

— И ты ни разу не сказал: «Возможно, дело в ритуале, на который я уговорил тебя, не рассказав о риске».

— Потому что не знал наверняка!

— Это оправдание?

— Да! — резко ответил он. — Да, если тебе нужен честный ответ. Я не знал. Не мог сказать женщине, которая и так переживает, что, возможно, причина в решении, которое уже нельзя просто отменить. Как это помогло бы тебе?

Мирель застыла.

Вот.

Снова.

Как это помогло бы тебе?

Он всегда решал, какая правда полезна.

— Я бы перестала винить себя.

Адриан молчал.

Фраза прозвучала очень тихо.

Но попала сильнее любого крика.

Мирель почувствовала, как глаза наполняются слезами.

— Я бы хотя бы знала, что моё тело не обязательно сломано.

Муж побледнел.

— Я никогда не считал тебя сломанной.

— А я считала.

— Я говорил, что мне не нужен ребёнок любой ценой.

— Потом нашёл женщину, которая может родить.

Адриан вздрогнул.

— Это другое.

— Конечно.

— Мирель, не смешивай.

— Почему? — Она рассмеялась сквозь слёзы. — Почему я не должна смешивать? Ты двадцать лет смотрел, как жена стыдится собственной бездетности, а потом пришёл и сказал: «Я нашёл истинную, которая даст мне наследника». Зная, что одна из причин, почему я не дала, возможно, лежит в твоей усыпальнице.

— Я не выбирал Эстель поэтому.

— Неважно!

Голос сорвался.

Мирель отвернулась.

Рейвен всё ещё сидел у стены.

Она почти забыла о нём.

Адриан — нет.

— Ты обсуждаешь это при нём, — сказал муж тише.

Мирель медленно повернулась.

Несколько секунд не могла поверить, что услышала.

— Что?

— Наши самые личные вещи.

— Сейчас тебя волнует это?

— Я просто…

— Нет. Скажи.

Адриан сжал губы.

— Мне неприятно, что чужой человек слышит то, что происходило между нами.

Мирель почувствовала почти истерический смех.

— Между нами? — переспросила она. — Риск бесплодия тоже был между нами? Потому что я почему-то была единственной, кто о нём не знал.

Рейвен медленно поднялся.

— Я могу выйти.

— Нет, — сказала Мирель сразу.

Адриан посмотрел на него с раздражением.

— Останьтесь, — добавила она. — Мне надо, чтобы хотя бы один человек потом подтвердил, что я это услышала, а не придумала.

— Мирель, прекрати.

— Что именно? Злиться?

— Унижать нас обоих.

Она замерла.

— Я унижаю тебя?

— Ты превращаешь двадцать лет брака в публичный суд.

— Ты привёл третью женщину в нашу постель задолго до того, как я привела третьего человека в разговор.

Адриан побледнел.

Рейвен отвёл взгляд.

Мирель сама услышала жестокость фразы.

И не пожалела.

— Эстель не имеет отношения к тому, что произошло двадцать лет назад.

— Имеет. Потому что ты сказал мне, что идёшь к ней за наследником.

— Я сказал, что с ней есть шанс.

— А мне дал шанс?

Он замолчал.

— Честный, Адриан. Не шанс забеременеть. Шанс решить, готова ли я рискнуть материнством ради твоего обряда.

— Я думал, что мы можем получить и то и другое.

— Ты думал.

— Да!

Он снова повысил голос.

— Потому что любил тебя и был уверен в себе. Потому что был молодым идиотом, если хочешь именно это услышать. Я верил, что смогу защитить тебя от всего. Что если возникнет проблема, мы решим. Я не понимал тогда половины того, что понимаю сейчас.

Мирель посмотрела на него.

Это было, вероятно, правдой.

Но не всей.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда оставим свадьбу. Допустим, двадцатипятилетний Адриан был молодым идиотом. А тридцатилетний?

Он замер.

— Что?

— Когда через восемь лет я всё ещё не могла родить. Когда ты уже изучил обряд лучше. Когда видел истории женщин рода. Ты всё ещё не понимал?

Молчание.

— Сорокалетний?

Адриан отвёл взгляд.

— Мирель…

— Когда понял?

Вот настоящий вопрос.

Не знал ли в день свадьбы.

Когда понял.

— Я никогда не мог быть уверен, — сказал он.

— Это не ответ.

— Другого нет.

— Когда впервые подумал, что причина может быть в сердце?

Адриан долго молчал.

Потом сел.

Как будто признание требовало физической опоры.

— Примерно через семь лет после свадьбы.

Мирель перестала дышать.

Семь.

Значит, ещё тринадцать лет.

Тринадцать лет он подозревал.

— Почему?

— Я сравнил истории женщин рода.

— Сам?

— Да.

— Зачем?

Он закрыл глаза.

— Потому что ты снова потеряла надежду после очередной задержки.

Мирель почувствовала боль настолько сильную, что пришлось прижать ладонь к груди.

Не сердечную.

Другую.

Она помнила тот месяц.

Помнила.

Тогда ей было двадцать девять.

Она уже купила маленькую рубашку.

Спрятала в шкаф.

Потом выбросила.

Адриан нашёл.

Он обнял её.

Сказал, что всё будет.

Возможно, именно после этого пошёл искать причину.

Нашёл.

И молчал.

— Что ты узнал?

— Что вероятность действительно ниже.

— Насколько?

— Значительно.

— И ты ничего не сказал.

— Нет.

— Почему?

Адриан поднял на неё глаза.

В них была боль.

Настоящая.

— Потому что увидел тебя после той потери.

— Потери не было. Беременности не было.

— Для тебя была.

Мирель вздрогнула.

Он помнил.

Конечно, помнил.

— И решил, что правда сделает хуже?

— Да.

— Как благородно.

— Не надо.

— А что надо? Поблагодарить?

— Я пытался тебя защитить.

Мирель рассмеялась сквозь слёзы.

— Вот эта фраза убивает всё, Адриан.

Он замер.

— Каждый раз, когда ты мне лгал, ты защищал.

— Я не лгал.

— Молчание тоже бывает ложью.

— Не всегда.

— Когда человек винит себя, а ты знаешь другую возможную причину, да.

Он ничего не ответил.

Мирель вытерла лицо ладонью.

Слёзы продолжали идти.

Она ненавидела это.

Хотела быть злой.

Злость проще.

— Я помню одну ночь, — сказала она тихо. — После моего тридцать пятого дня рождения. Помнишь?

Адриан побледнел.

Конечно, помнил.

— Я тогда сказала, что уже, наверное, поздно.

— Да.

— И что если ты когда-нибудь пожалеешь, что женился на женщине, которая не смогла дать тебе ребёнка, я пойму.

Он закрыл глаза.

— Мирель…

— Ты держал меня за руку.

— Да.

— И сказал, что никогда не пожалеешь.

— Я не жалел.

— Но уже знал.

— Знал о риске. Не о причине.

— Какая разница для женщины, которая считает себя виноватой?

Он не ответил.

Мирель почувствовала, как внутри что-то окончательно меняется.

Измена была больной.

Унизительной.

Но её можно было хотя бы расположить во времени.

Эстель появилась недавно.

Ошибка произошла недавно.

Этот обман жил внутри брака тринадцать лет.

На каждом разговоре.

На каждом визите лекаря.

В каждом месяце надежды.

— Зачем ты позволял мне лечиться? — спросила она.

Адриан поднял глаза.

— Не всегда позволял.

— Первые годы.

— Потому что врачи не могли доказать, что лечение бесполезно.

— Но ты подозревал.

— Да.

— И смотрел.

— Я пытался остановить, когда стало опасно.

— После того как я сама уже устала.

Он резко встал. — Что ты хочешь, чтобы я сделал теперь? Я не могу вернуть эти годы.

— Ничего.

Ответ удивил обоих.

Мирель выпрямилась.

— Я не хочу, чтобы ты что-то делал.

— Тогда зачем этот разговор?

— Чтобы знать.

— И стало легче?

Она посмотрела на него.

— Нет.

Адриан тяжело выдохнул. — Вот.

— Что «вот»?

— Именно поэтому я молчал.

Мирель почувствовала, как ярость возвращается.

— Ты серьёзно?

— Да. Правда не всегда освобождает.

Рейвен у стены едва заметно изменился в лице.

Мирель увидела.

Адриан тоже.

— Не вмешивайтесь, — сказал он резко.

— Я молчу, — ответил Рейвен.

— Тогда продолжайте.

Мирель перевела взгляд на мужа.

— Ты до сих пор не понимаешь.

— Что?

— Мне не должно было стать легче. Мне должны были дать право знать.

Адриан устало покачал головой. — Ты говоришь так, будто знание само по себе всегда благо.

— Нет. Я говорю, что моё тело было моим.

Он замолчал.

— Моя возможность иметь детей была моей.

Мирель чувствовала, как каждое слово выходит тяжело.

— Моё лечение. Моя вина. Мой страх. Ты знал причину, которая могла изменить всё, и решил, что мне не нужно знать, потому что тебе казалось, так будет проще.

— Я тоже страдал.

— Я знаю.

— Ты думаешь, мне было легко смотреть?

— Нет.

— Я хотел ребёнка не меньше.

— Знаю.

— Тогда почему говоришь так, будто я наблюдал холодно?

Мирель закрыла глаза.

Потому что это действительно было несправедливо.

Он страдал.

Наверняка.

Может быть, после каждой неудачи уходил в кабинет не только работать, но и скрывать собственную боль.

Но именно поэтому молчание становилось ещё страшнее.

Он был рядом.

Любил.

Страдал.

И всё равно не сказал.

— Потому что ты мог страдать и говорить правду одновременно, — ответила Мирель. — Одно не мешало другому.

Адриан сел обратно.

Впервые за весь разговор он выглядел сломленным.

Не побеждённым.

Именно уставшим от самого себя.

— Я боялся, что ты возненавидишь меня, — сказал он.

Мирель замерла.

Вот это было новое.

— Что?

— Когда понял про обряд.

Он смотрел в пол.

— Я вспомнил день свадьбы. Как ты боялась. Как спрашивала, точно ли потом сможем иметь детей. Помнишь?

Мирель почувствовала, как всё внутри остановилось.

— Нет.

— Ты спросила.

— Я не помню.

— Потому что была под успокаивающим настоем.

Она побледнела.

Рейвен поднял голову.

— Что я спросила?

Адриан тяжело сглотнул.

— Ты спросила, не повредит ли обряд будущим детям.

Мирель не могла говорить.

— И что ты ответил?

Пауза.

— Что не должен.

— Не должен?

— На тот момент это было правдой настолько, насколько я знал.

— Но риск уже знал.

— Да.

Она закрыла лицо руками.

Это стало последней точкой.

Не потому, что он соврал грубо.

Наоборот.

«Не должен».

Очень осторожно.

Формально почти правда.

Достаточно, чтобы испуганная молодая женщина согласилась.

— Я бы отказалась? — спросила Мирель сквозь пальцы.

Адриан молчал.

— Как думаешь?

— Не знаю.

— Но боялся.

— Да.

Она опустила руки.

— Значит, знал, что для меня это важно.

— Да.

— И всё равно не сказал.

— Да.

Тишина.

Никто не двигался.

Мирель чувствовала, как сердце-тень бьётся ровно, спокойно, почти издевательски.

Настоящее сердце лежало этажом выше в ковчеге.

Тоже билось.

Два ритма.

Две жизни.

И двадцать лет между ними.

— Уходи, — сказала Мирель.

Адриан поднял глаза.

— Мы не закончили.

— Я закончила.

— Мирель.

— Нет.

Голос был тихим.

Но твёрдым.

— Не сегодня.

Он встал.

Некоторое время просто смотрел.

— Я не хотел лишить тебя детей.

— Я знаю.

— Никогда.

— Я знаю.

— Если бы мог изменить…

— Адриан.

Он остановился.

— Я знаю, что ты не хотел.

Мирель почувствовала слёзы снова.

— Проблема не в этом.

— А в чём?

— В том, что ты решил, будто твоих хороших намерений достаточно, чтобы не дать мне выбора.

Адриан побледнел.

— Я любил тебя.

— И всё равно сделал.

Он отвернулся.

Пошёл к двери.

Остановился перед Рейвеном.

Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга.

— Не думайте, что теперь знаете её лучше меня, — сказал Адриан.

Рейвен ответил спокойно: — Не думаю.

— Тогда не пользуйтесь моментом.

Мирель резко подняла голову. — Хватит.

Адриан обернулся.

— Я не вещь, которую один мужчина потерял, а другой может подобрать.

В его лице появилось что-то болезненное.

— Я не это имел в виду.

— Сегодня у тебя особенно неудачный день с тем, что ты имеешь в виду.

Он больше ничего не сказал.

Ушёл.

Дверь закрылась.

Мирель стояла посреди комнаты.

Рейвен не подходил.

Не говорил.

Лина появилась в коридоре, увидела лицо хозяйки и тоже остановилась.

Никто не знал, что ей нужно.

И впервые Мирель была благодарна за это.

Она прошла к дивану.

Села.

Через несколько минут слёзы пошли сами.

Не громко.

Не истерично.

Просто долго.

Лина подошла первой.

Не обняла сразу.

Спросила:

— Можно?

Мирель кивнула.

Горничная села рядом и обняла.

Рейвен всё ещё оставался у стены.

Мирель посмотрела на него сквозь слёзы.

— А вы?

Он нахмурился. — Что?

— Не собираетесь сказать что-нибудь мудрое?

— Нет.

— Почему?

— Ничего мудрого здесь нет.

Мирель засмеялась сквозь плач.

— Хорошо.

Рейвен подошёл ближе.

Сел в кресло напротив.

— Но могу остаться.

Она кивнула.

Они сидели втроём.

Долго.

Потом Мирель начала говорить.

Не об Адриане.

О себе.

О маленькой деревянной лошадке, которую так и не подарила.

О рубашке, спрятанной в шкафу.

О том, как ненавидела женщин с младенцами первые несколько лет и стыдилась этого.

О том, как однажды соврала подруге, что сама не хочет детей, потому что устала от сочувствия.

Лина плакала вместе с ней.

Рейвен слушал.

Ни разу не сказал, что всё было не её виной.

Именно поэтому слова не раздражали.

Ближе к вечеру Мирель поднялась наверх.

Достала ковчег.

Села на пол рядом.

Положила ладони на крышку.

Сердце билось.

Она закрыла глаза.

— Я не знаю, могла ли ты родить, — прошептала Мирель. — Не знаю, был ли виноват он. Не знаю, была ли виновата я.

Слово «виновата» теперь звучало иначе.

Слабее.

— Но я должна была знать.

Сердце ударило.

Мирель вытерла лицо.

Впервые за двадцать лет мысль о бездетности не закончилась фразой «со мной что-то не так».

Теперь была другая.

Со мной сделали выбор, о котором мне не сказали.

Это не возвращало детей.

Не возвращало годы.

Не делало боль меньше.

Но меняло направление.

Поздно вечером Рейвен постучал в дверь.

Не вошёл.

— Мирель?

— Да.

— Лина сказала, вы не ели.

Она почти улыбнулась.

— И вы пришли заставить?

— Нет. Спросить, хотите ли.

Мирель задумалась.

Желание было слабым.

Но существовало.

— Хочу чай.

— Какой?

Вопрос опять оказался неожиданно важным.

— С мятой.

— Хорошо.

Он ушёл.

Мирель осталась рядом с ковчегом.

Через несколько минут почувствовала запах мяты снизу.

И вдруг вспомнила павильон у реки.

Молодого Адриана.

Соль вместо сахара.

Смех.

Любовь.

Всё было настоящим.

Но правда о любви не отменяла правду о молчании.

И, наверное, именно это предстояло принять труднее всего.