Утром Рейвен проснулся раньше Мирель и к завтраку уже сидел у кухонного стола, хотя по цвету лица было понятно, что это решение не имело ничего общего со здравым смыслом. Он натянул чистую рубашку поверх тугой повязки, одной рукой пытался нарезать хлеб и каждый раз едва заметно морщился, когда приходилось двигать плечом. Мирель остановилась в дверях и некоторое время наблюдала молча, испытывая странную смесь раздражения и облегчения. Ночью она несколько раз просыпалась, прислушиваясь, не раздастся ли снизу шум, а под утро всё-таки спустилась проверить, дышит ли он, и обнаружила палача спящим на спине с таким спокойным лицом, будто несколько часов назад его тело не разошлось от ключицы до груди из-за чужой магии. Теперь этот человек снова сидел за столом и пытался вести себя так, словно рана являлась неприятностью уровня порванной рубашки.

— Лекарь сказал лежать, — напомнила Мирель, подходя ближе и забирая нож из его руки. — Если вы собираетесь каждый приказ понимать как предложение, можете хотя бы делать это после того, как перестанете белеть от одного движения.

Рейвен посмотрел на неё снизу вверх, потом на хлеб, который она начала резать вместо него. — Я лежал всю ночь, — ответил он с той спокойной серьёзностью, которая почти всегда раздражала сильнее открытого упрямства. — Получается, часть требований выполнил.

— Какая поразительная дисциплина, — пробормотала Мирель и подвинула ему тарелку. — Ещё немного, и корона выдаст вам медаль за способность не умереть во сне.

— Уже есть одна за службу.

— Надеюсь, не за это.

— Нет. Там формулировка длиннее и значительно глупее.

Она хотела улыбнуться, но взгляд снова упал на повязку под воротом рубашки, и внутри неприятно сжалось. Вчерашняя кровь всё ещё стояла перед глазами слишком отчётливо. Мирель вспомнила, как держала ладони на его груди, как ткань становилась горячей и липкой, как Рейвен побледнел, но продолжал спрашивать, работает ли у неё сердце-тень. Это воспоминание не вызывало той глухой пустоты, которой раньше сопровождались чужие несчастья после нескольких тяжёлых дней. Наоборот, страх оставался живым, почти неприятно острым, и Мирель уже не могла решить, что пугает больше: сама возможность потерять человека, которого знала меньше недели, или то, насколько быстро сердце будто возвращало ей способность бояться за других.

Лина вошла с чайником, посмотрела на Рейвена и сразу нахмурилась. — Вы опять встали, — сказала она таким тоном, каким обычно разговаривала с Мирель в дни болезни. — Я специально поставила воду наверх, чтобы вам не пришлось спускаться.

— Спасибо, — ответил Рейвен.

— Это не благодарность, а укор.

— Тогда тоже спасибо.

Лина посмотрела на Мирель. Та пожала плечами, и горничная тяжело вздохнула, ставя чайник на стол. За несколько дней они как-то незаметно сложились в странную маленькую компанию, которую ещё неделю назад Мирель не смогла бы представить даже в дурном сне. Жена верховного некроманта, её горничная и королевский палач сидели в старом заброшенном доме, спорили из-за завтрака и прятали в шкафу сердце, украденное из фамильной усыпальницы. При этом самым странным постепенно становилось не происходящее, а ощущение обычности, которое начинало проникать между катастрофами.

После завтрака Рейвен всё-таки позволил уложить себя на диване в гостиной, хотя сначала утверждал, что будет работать сидя. Мирель принесла ковчег из шкафа и поставила его на низкий стол рядом. Последние дни она всё чаще держала сердце неподалёку, как будто одного знания, что оно находится под той же крышей, уже было недостаточно. Тёплый металл отзывался на её прикосновение мягкими ударами, и иногда ей казалось, что собственное тело стало лучше различать два ритма: глухой искусственный внутри груди и настоящий, более глубокий, заключённый в ковчеге. Они не совпадали полностью, но временами подстраивались друг под друга, особенно когда Мирель успокаивалась.

— Сегодня сильнее, — сказала она, положив ладонь на крышку.

Рейвен, полулежавший напротив, открыл глаза. — Что именно?

— Отклик. Вчера до нападения был слабее.

Он нахмурился. — Возможно, возвратная нить что-то изменила.

— В хорошую сторону?

— Не знаю.

Мирель вздохнула. — Разумеется.

— Вы сами просили не выдумывать ответы.

— Я знаю. Это не мешает ненавидеть отсутствие ответов.

Рейвен приподнялся, сразу поморщился и всё-таки сел удобнее. — Дайте руку.

Мирель протянула ладонь. Он взял её за запястье двумя пальцами, считая пульс, затем попросил положить вторую руку на ковчег. Контраст ощущений оказался странным: прохладные пальцы палача на коже и тёплая вибрация сердца под ладонью. Мирель наблюдала за его лицом и неожиданно заметила, насколько внимательным он становится во время работы. В обычных разговорах Рейвен мог выглядеть почти ленивым, отвечать двумя словами и раздражать отсутствием привычной вежливости, но сейчас вся эта внешняя простота исчезала. Он слушал ритм, следил за дыханием, время от времени слегка менял положение пальцев, будто сам человеческий организм был для него языком, на котором он привык читать.

— Тень ускоряется вслед за настоящим, — сказал он наконец. — Не сразу, но заметно.

— Что это значит?

— Что между ними больше связи, чем раньше.

— После того как сердце вынесли из усыпальницы?

— Скорее всего.

Мирель кивнула и хотела убрать руку, но Рейвен не отпустил сразу. Его взгляд неожиданно задержался на её запястье, затем поднялся к лицу. — Вчера после разрыва нити вы чувствовали слабость только несколько часов?

— Да.

— А раньше, после таких приступов?

Она нахмурилась. — Каких именно?

— Любых событий, после которых сердце-тень начинало работать плохо. Болезни мужа. Его ранения. Ваши необъяснимые слабости.

Мирель медленно отняла руку. — Вы снова думаете, что всё связано.

— Думаю, что надо проверить.

— Как?

— Вспомнить.

Слово оказалось неприятным. Не потому, что Мирель не хотела. Наоборот, последние дни память будто сама открывала двери, которые она давно считала пустыми. Но одно дело вспоминать зелёное платье, старую музыку или глупую вазу, и совсем другое — заново проходить годы, в которых любое несчастье Адриана могло оказаться частью её собственного постепенного исчезновения.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Что именно?

— Самые тяжёлые случаи, когда он должен был умереть или долго восстанавливаться. И что происходило с вами потом.

Мирель опустилась в кресло напротив. Лина, до этого складывавшая бельё у окна, замедлила движения, но не вышла. Мирель была рада. Она всё чаще понимала, что горничная помнит те периоды её жизни лучше, чем она сама, потому что наблюдала со стороны и не имела причин объяснять каждую перемену взрослением или усталостью.

Первым вспомнилось покушение.

Три года назад.

Она увидела всё так ясно, что почти почувствовала запах мокрой шерсти и крови. Адриана тогда привезли ночью, без сознания, с ножом, вошедшим под рёбра. Мирель помнила, как врач разрезал рубашку, как на простыне расползлось тёмное пятно, как кто-то сказал, что клинок задел сосуд и он может не дожить до утра. Она сидела рядом до рассвета, держала мужа за холодную руку и впервые за много лет молилась.

— Его ранили около дворца, — начала Мирель. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Это было осенью. Нож вошёл вот сюда. — Она указала себе под рёбра. — Лекарь сказал, что рана смертельная. Адриан потерял много крови. Я помню, что в ту ночь он несколько раз переставал дышать.

Рейвен слушал молча.

— А утром?

— Жил. Днём стало лучше. Через два дня уже разговаривал. Через неделю встал.

— Для такой раны быстро.

— Слишком быстро, — сказала Мирель. — Тогда все решили, что это его сила. Верховый некромант, огромный резерв, сильное тело. Я гордилась.

Рейвен ничего не сказал.

— А вы? — спросил он.

Она закрыла глаза. — Первые дни почти не чувствовала усталости. Была возле него постоянно. Потом, когда стало ясно, что Адриан выживет, меня будто выключили. Я не могла подняться на второй этаж без остановки. Спала по двенадцать часов и всё равно просыпалась разбитой. Лина?

Горничная медленно опустила бельё на стул. — Больше месяца, — сказала она. — Сначала думали, вы просто истощились после ухода за господином. Потом лекарь велел пить укрепляющее. Вы почти не выходили из комнаты.

— А потом? — спросил Рейвен.

Лина посмотрела на Мирель, словно боялась сказать лишнее. — Потом вы стали… тише.

— Ты уже говорила.

— Тогда сильнее, чем после других случаев. До покушения вы собирались ехать к сестре в Норвин. Уже выбрали подарки детям. После перестали отвечать на письма почти на два месяца.

Мирель нахмурилась. — Я считала, что мне просто не хочется дороги.

— Вы тогда вообще мало чего хотели.

Это прозвучало без обвинения. Просто факт.

Мирель перевела взгляд на ковчег.

— Следующее, — сказал Рейвен мягко.

Она хотела возразить, что он обращается с ней как с человеком, которого заставляют вскрывать старые раны, но именно мягкость его голоса остановила. Рейвен не торопил. Не требовал. Только ждал.

— Лихорадка, — сказала Мирель. — Восемь лет назад.

Тот случай вспоминался хуже. Адриан вернулся с северных земель после работы в старой гробнице. Вместе с ним заболели ещё четверо. Трое умерли. Четвёртый остался калекой. Сам Адриан несколько дней горел от жара, бредил, не узнавал никого, а потом внезапно пошёл на поправку.

— Он через две недели уже работал, — сказала Мирель. — Я тогда сердилась. Хотела, чтобы отдыхал дольше.

— А с вами?

Она нахмурилась.

Не помнила.

Лина помнила.

— После Нового года вы почти перестали выходить из дома, — сказала горничная. — Помните праздник в зимнем саду? Вы отменили.

— Потому что Адриан ещё был слаб.

Лина покачала головой. — Нет. Он уже принимал гостей. Вы сами сказали, что не хотите людей.

Мирель почувствовала холод.

— Я всегда любила зимние праздники.

— Раньше.

Слово повисло между ними.

Рейвен спросил: — Были физические симптомы?

— Слабость, — ответила Мирель. — Постоянная. Потом прошла. Но… — Она задумалась. — После той зимы я перестала заниматься садом сама. Передала всё управляющему.

— Почему?

— Не знаю. Просто стало всё равно.

Мирель сказала это и сразу вспомнила Лианну.

Мне всё равно.

Одни и те же слова.

Она резко встала, прошлась до окна, остановилась, глядя на мокрый сад.

— Дальше.

Рейвен не спорил.

Следующим оказался несчастный случай на старом кладбище. Адриан попал под обрушение, сломал ногу, несколько рёбер, получил тяжёлое сотрясение. По словам врачей, должен был провести в постели несколько месяцев. Через три недели ходил с тростью.

Мирель тогда почти всю весну страдала от головных болей и бессонницы.

Потом ещё один случай.

Неудачный ритуал, после которого у Адриана почернели пальцы и остановилось сердце на несколько мгновений. Через день всё прошло. Мирель после этого полгода не могла смотреть на музыку, которую раньше любила.

Потом болезнь лёгких.

Потом падение.

Потом отравление.

Не каждый случай был смертельным, и не после каждого она менялась резко. Но когда они начали вспоминать последовательно, возник рисунок, который невозможно было развидеть.

Адриан страдал.

Выживал.

Мирель становилась немного тише.

— Хватит, — сказала она в какой-то момент.

Рейвен сразу замолчал.

Она стояла у окна, прижав ладони к подоконнику. Внутри всё дрожало, хотя тело оставалось спокойным. Дождя не было, но воздух пах сырой землёй, и этот запах теперь казался почти болезненно живым.

— Получается, каждый раз, когда он должен был потерять что-то, теряла я.

— Не обязательно именно так, — ответил Рейвен осторожно. — Мы всё ещё не знаем точного механизма.

Мирель резко обернулась. — Но рисунок вы видите.

— Да.

— Тогда скажите прямо.

Он молчал несколько секунд.

— Хорошо.

Рейвен медленно поднялся с дивана. По движению было видно, что рана тянет, но он всё равно подошёл ближе к столу и положил ладонь рядом с ковчегом, не касаясь серебра.

— Сердце связано с вами и с вашим мужем, — сказал он. — Но направление связи неравное. Вы отдаёте больше. Когда его тело получает повреждение, которое должно привести к смерти или тяжёлым последствиям, часть этого разрушения уходит в сердце. Оно удерживает смерть вместо него.

Мирель почувствовала, как кожа на руках покрывается мурашками.

— Смерть нельзя просто удержать.

— Именно.

— Тогда что происходит?

Рейвен посмотрел на ковчег. — Она не исчезает. Ничего подобного не исчезает. Связь просто откладывает последствия. Сердце принимает их внутрь и не даёт вернуться владельцу, пока остаётся в системе обряда.

— Владельцу?

— Тому, кому они принадлежали изначально.

Мирель закрыла глаза.

Адриан.

— А мне?

— Вы связаны с сердцем. Поэтому часть давления всё равно идёт обратно в вас. Не сама рана. Не нож в боку или жар лихорадки. Последствие ближе к жизненному истощению. Человек теряет способность хотеть, чувствовать остро, сопротивляться. Возможно, потому что сердце занято тем, что держит чужую смерть.

— Занято.

Слово показалось чудовищным.

Её сердце двадцать лет работало не только на неё.

— Сколько там сейчас? — спросила Мирель.

Рейвен не ответил.

— Вы можете определить?

— Не точно.

— Но примерно?

Он тяжело выдохнул. — Много.

Мирель почувствовала, как мир становится слишком тихим.

— Насколько много?

— По тому, как защита ударила вчера, больше, чем я ожидал.

Лина села на край стула. Лицо у неё стало бледным.

— Если открыть ковчег, — спросила Мирель, — всё это войдёт в меня?

Рейвен сразу покачал головой. — Нет.

— Откуда вы знаете?

— Потому что чужая смерть не сможет закрепиться в вашем теле, если сердце вернётся законной хозяйке. Вы не были причиной этих ран. Связь удерживает их именно потому, что сердце отделено и используется как промежуточная опора.

— Тогда куда они денутся?

Он посмотрел прямо на неё.

И Мирель поняла раньше ответа.

— Нет.

Рейвен молчал.

— К нему?

— Да.

Она отступила.

Край стола ударил в бедро, но Мирель почти не почувствовала боли.

— Сразу?

— Не знаю.

— Рейвен.

— Не знаю, Мирель. Может, сразу. Может, постепенно. Зависит от того, как устроен обряд и сколько именно накоплено. Но возвращение сердца уберёт место, где эти последствия удерживаются.

— Значит, они вернутся Адриану.

— Да.

Мирель села.

Не потому, что хотела. Ноги просто перестали держать.

Вот она, цена.

До этого всё можно было обсуждать как право. Моё сердце. Его жизнь. Свобода. Традиция. Но пока не было полной картины, существовала возможность представить, что Адриан просто потеряет бессмертие. Станет обычным человеком. Начнёт стареть. Однажды умрёт, как все.

Теперь оказалось иначе.

Он уже должен был умереть.

Не один раз.

Сердце не давало ему вечность вперёд.

Оно хранило его прошлые смерти.

— Покушение, — сказала Мирель почти беззвучно. — Если вернуть сердце, рана снова откроется?

— Не обязательно физически так же.

— Но он может умереть от неё.

— Да.

— Лихорадка.

— Да.

— Всё остальное.

— Да.

Мирель смотрела на собственные руки.

— Сколько раз?

Никто не ответил.

Она сама начала считать.

Покушение.

Лихорадка.

Кладбище.

Отравление.

Ритуал.

Ещё два случая, которые могли оказаться тяжёлыми.

Семь?

Восемь?

Не все смертельные.

Но достаточно.

— Он знает? — спросила она.

Рейвен молчал.

Мирель подняла голову. — Он знает, что если сердце вернётся, всё это пойдёт обратно?

— Думаю, да.

— Думаете?

— После вчерашнего разговора с его людьми — почти уверен.

Она вспомнила лицо Адриана в павильоне.

«Я не хочу умирать».

Тогда фраза показалась обычным признанием человека, который боится потерять бессмертие.

Теперь смысл оказался совсем другим.

Он не боялся когда-нибудь умереть.

Он боялся получить смерти, которые уже пережил.

— Поэтому он так держится за сердце.

— Это одна из причин.

— Одна?

Рейвен посмотрел на неё. — Возможно, он действительно любит вас.

Мирель коротко рассмеялась.

Смех вышел сухим.

— Вы очень вовремя.

— Я не пытаюсь смягчить.

— Тогда зачем?

— Потому что одно не отменяет другое.

Она закрыла лицо руками.

Это было хуже всего.

Не отменяет.

Адриан мог любить её и одновременно использовать.

Мог заботиться и молчать.

Мог бояться за её жизнь и за свою в одном и том же движении.

Мирель вспомнила его на дороге после первого приступа. Испуганного. Бледного. Руки, которые проверяли её дыхание.

Сколько в том страхе было любви?

Сколько — ужаса перед собственной смертью?

Никто никогда не сможет разделить.

— Я хотела вернуть сердце, — сказала она, не убирая рук. — Даже когда знала, что он потеряет бессмертие. Мне казалось… — Она запнулась. — Казалось, это честно. Он снова станет смертным. Я тоже. Каждый заберёт своё.

Рейвен тихо сказал: — Теперь всё сложнее.

— Да.

Мирель опустила руки.

— Если я верну сердце, я не просто откажусь его спасать. Я фактически верну ему то, от чего он уже однажды умер.

— Да.

— И это может убить.

— Да.

Она посмотрела на него почти с раздражением. — Вы могли бы хотя бы раз соврать.

— Вы бы заметили.

— Не уверена. Двадцать лет не замечала.

Ответ вырвался раньше, чем она успела остановиться.

В комнате стало тихо.

Рейвен нахмурился.

— Не делайте этого.

— Чего?

— Не превращайте всё прожитое в доказательство собственной глупости.

Мирель почувствовала вспышку злости. — Я не глупая.

— Именно.

— Тогда почему не заметила?

— Потому что доверяли мужу.

— Это не оправдание.

— И не преступление.

Она встала. — Не надо снова объяснять мне, что я ни в чём не виновата.

— Я не объясняю.

— Тогда что?

Рейвен тоже поднялся, слишком резко, и сразу поморщился. Мирель инстинктивно шагнула ближе, но остановилась, не касаясь.

— Я говорю, что доверие не равно глупости, — произнёс он. — Вы согласились на обряд в двадцать два года, потому что человек, которого любили, сказал: это связывает нас и защищает обоих. Потом двадцать лет видели доказательства, которые удобно подтверждали эту версию. Он выживает, вы живёте дольше, почти не болеете. Почему вы должны были внезапно решить, что за каждым его спасением платите собой?

— Потому что менялась.

— Медленно.

— Лина замечала.

— Лина видела со стороны.

Мирель повернулась к горничной.

Та сразу покачала головой. — Я тоже не понимала причины.

— Но видела.

— Видела, что вы устали. Что стали спокойнее. Мне и в голову не пришло связывать это с сердцем.

Мирель отвернулась.

Ей хотелось быть виноватой.

Это было странно, но ясно.

Если она сама что-то упустила, значит, всё ещё существовала точка, где можно было поступить иначе. Задать правильный вопрос. Настоять. Проверить.

Гораздо страшнее было признать, что она жила внутри системы, построенной так, чтобы не замечать потерь.

— А Адриан? — спросила она. — Он тоже мог не понимать?

Рейвен не ответил сразу.

— Мог.

Мирель стиснула зубы.

— Но?

— Он некромант. Знал об обряде больше вас. Видел собственные выздоровления. И, вероятно, замечал ваши изменения.

— Значит, должен был спросить.

— Да.

Ответ прозвучал твёрдо.

Мирель кивнула.

Вот это уже было проще.

Она не требовала, чтобы двадцатидвухлетний Адриан заранее понимал всё. Но сорокалетний, пятидесятилетний, человек, десятилетиями изучавший смерть, должен был однажды заметить, что цена всегда приходит жене.

И проверить.

Он не проверил.

Или проверил.

От этой мысли стало ещё хуже.

— Я хочу знать, когда он понял, — сказала Мирель.

— Вы уже спрашивали.

— Теперь вопрос другой.

Рейвен посмотрел внимательно.

— Раньше я хотела узнать, когда он заметил, что стала удобнее. Теперь хочу понять, когда узнал, почему.

Лина тихо выдохнула.

Мирель подошла к ковчегу и положила ладонь на крышку.

Сердце билось.

Тёплое.

Живое.

И внутри него, возможно, лежали семь или восемь смертей другого человека.

— Можно это как-то увидеть? — спросила она.

Рейвен подошёл ближе. — Что именно?

— То, что хранится внутри.

Он задумался. — Возможно. Но не сейчас.

Мирель посмотрела на повязку. — Из-за вас.

— Из-за связи. После вчерашнего она нестабильна. И да, я не в лучшей форме.

— Наконец-то признание.

— Запишите дату.

Она почти улыбнулась, но настроение не позволило.

— Если мы откроем ковчег позже и увидим всё это… это изменит ответ?

— Какой?

— Вернуть или нет.

Рейвен долго молчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Только сделает выбор более осознанным.

Мирель опустила взгляд.

— Очень удобная позиция.

— Моя работа не выбирать за вас.

— Даже если мой выбор убьёт человека?

— Даже тогда.

Она резко подняла глаза.

— Вы серьёзно?

— Да.

— И если я скажу: откройте ковчег, зная, что Адриан умрёт?

Рейвен выдержал её взгляд. — Сначала я проверю, что это действительно освобождает вас, а не просто становится способом убить его. Потом объясню последствия. После этого решение останется вашим.

— Вы можете отказаться.

— Могу.

— Откажетесь?

Он помолчал.

— Если пойму, что вам нужно не сердце, а его смерть.

Мирель почувствовала неприятный укол.

— А если мне нужны оба?

Рейвен не отвёл глаз.

Вопрос висел между ними несколько секунд.

Мирель сама не знала, зачем спросила.

Возможно, хотела проверить, способен ли он по-прежнему видеть в ней только пострадавшую жену.

— Тогда придётся понять, какое желание сильнее, — ответил он.

Она отвернулась.

Злость на Адриана действительно существовала.

Иногда почти хотелось, чтобы он испугался. Чтобы почувствовал то же бессилие. Чтобы однажды понял, каково это — жить в зависимости от чужого решения.

Но смерти?

Мирель представила мужа у реки.

Не верховного некроманта.

Адриана.

Молодого мужчину, который продавал книги ради лекарств.

Человека, спавшего рядом двадцать лет.

Отца ребёнка, которого они так и не получили.

Мужчину, который предал.

Лгал.

Молчал.

И всё же был частью почти всей её взрослой жизни.

Нет.

Она не хотела видеть его мёртвым.

По крайней мере, сейчас.

— Я не хочу убивать его, — сказала Мирель.

Рейвен кивнул.

— Но сердце хочу.

— Это и есть проблема.

— Несправедливая.

— Да.

Она резко повернулась. — Вот почему меня злит ваше спокойствие.

— Я не спокоен.

— Вы всегда спокойны.

— Нет. Просто лицо такое.

Мирель неожиданно фыркнула.

Почти сразу стало стыдно за смех, но Рейвен тоже едва заметно улыбнулся.

— Прекратите, — сказала она.

— Что?

— Делать так, чтобы я смеялась, когда обсуждаем смерть мужа.

— Это была не цель.

— Тем хуже.

Небольшой разрыв напряжения помог.

Мирель снова села.

— Есть способ вернуть сердце и не убить его?

Рейвен задумался.

— Возможно.

Она подняла взгляд.

— Какой?

— Если часть накопленного можно выпустить постепенно. Или если сам Адриан способен принять последствия не сразу. Но я не знаю, возможно ли это в вашем обряде.

— Нужно изучить.

— Да.

— Значит, есть надежда.

— Не превращайте «возможно» в обещание.

Мирель кивнула.

Но внутри всё равно появилось маленькое пространство, где раньше была только стена.

Не обязательно выбирать между собственной жизнью и его смертью прямо сейчас.

Может быть, существовал третий путь.

— А если нет? — спросила она.

Рейвен посмотрел на неё.

— Тогда вам придётся выбирать.

Ответ снова был неприятным.

Но честным.

После обеда Рейвен уснул. На этот раз почти без спора, потому что боль всё-таки победила упрямство. Лина ушла разбирать старую кладовую, а Мирель осталась одна в гостиной.

Она достала бумагу.

Сначала собиралась написать Адриану.

Потом не стала.

Вместо этого начала составлять список.

Не магический.

Не точный.

Просто годы.

Покушение — три года назад.

Лихорадка — восемь.

Кладбище — одиннадцать.

Северная экспедиция — тринадцать.

Отравление — пятнадцать.

Ритуал в Старом храме — семнадцать.

Рядом записывала, что происходило с ней после.

Слабость.

Апатия.

Перестала ездить.

Перестала играть.

Перестала спорить.

Перестала писать сестре.

Отдала сад управляющему.

Не захотела море.

Последняя строка остановила.

Море.

Она не могла вспомнить, когда именно перестала хотеть туда.

Когда-то это была мечта. Потом всё откладывалось. Адриан был занят. Потом она сама стала говорить, что далеко, неудобно, незачем.

Мирель долго смотрела на бумагу.

Каждая смерть мужа могла стоить не года жизни.

А какого-то желания.

Нельзя было доказать, что именно так.

Но мысль пронзила.

— Что ты у меня забрал? — прошептала она.

Сердце в ковчеге отозвалось ударом.

Мирель положила ладонь сверху.

— И что я отдала сама?

Это было ещё сложнее.

Нельзя свалить на магию всё.

Она сама делала выборы.

Любила.

Оставалась.

Прощала.

Уставала.

Взрослела.

Иногда была трусливой.

Иногда ленивой.

Иногда просто не хотела спорить.

Если объявить всё результатом сердца, получится, что двадцать лет её жизни не принадлежали ей.

Мирель не хотела этого.

Даже теперь.

Особенно теперь.

Она любила Адриана сама.

Согласилась выйти замуж сама.

Управляла домом.

Помогала ему.

Строила эту жизнь.

Магия могла приглушать.

Но не переписывать.

Эта мысль оказалась неожиданно важной.

Когда Рейвен проснулся ближе к вечеру, Мирель всё ещё сидела с листом.

Он подошёл медленно, остановился рядом.

— Что это?

— Моя жизнь.

— Поместилась на одной странице?

— Самые плохие куски.

Он посмотрел на список, но не взял без разрешения.

— Я пытаюсь понять, что изменилось после каждого случая.

— Получается?

— Нет.

Мирель постучала пальцем по бумаге. — Слишком легко обвинить сердце во всём. А я не хочу.

Рейвен кивнул.

— Почему?

Она удивилась вопросу.

— Потому что тогда получается, что меня двадцать лет почти не было.

— А вы были.

— Да.

— Значит, не отдавайте магии больше, чем она уже взяла.

Мирель посмотрела на него.

Фраза была простой.

Без красивого вывода.

И именно поэтому понравилась.

— Иногда вы умеете говорить нормально.

— Не рассказывайте никому.

Она улыбнулась.

Потом лицо снова стало серьёзным.

— Я всё равно хочу вернуть сердце.

Рейвен не удивился.

— Знаю.

— Даже теперь.

— Знаю.

— Это ужасно?

Он задумался.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нежелание умирать не даёт одному человеку права хранить жизнь другого внутри коробки.

Мирель почувствовала, как горло сжалось.

— Но если я заберу, он может умереть.

— Да.

— И это тоже правда.

— Да.

Две правды.

Рядом.

Не отменяющие друг друга.

Вот, наверное, самое трудное.

Мирель привыкла искать правильную сторону. Кто виноват. Кто прав. Что справедливо.

Здесь справедливость не делала последствия легче.

— Я не хочу выбирать сейчас, — сказала она.

— Не надо.

— Но однажды придётся.

— Да.

Она вздохнула.

— Ненавижу ваши «да».

— Могу иногда говорить «нет».

— Например?

Рейвен посмотрел на неё. — Нет, вы не обязаны решить сегодня, стоит ли жизнь мужа вашего сердца.

Мирель замерла.

Потом медленно кивнула.

— Вот это лучше.

Они ещё некоторое время сидели молча.

За окнами начинало темнеть.

В старой печи трещали дрова.

Лина что-то передвигала в соседней комнате.

Ковчег лежал на столе.

Мирель чувствовала его ритм даже без прикосновения.

Впервые за последние дни сердце перестало казаться только символом украденной свободы.

Внутри него была цена.

Двадцать лет чужих спасений.

И, возможно, двадцать лет её собственных маленьких потерь.

Вернуть сердце означало не просто взять своё.

Означало вернуть мужу всё, что он однажды избежал.

Мирель не знала, сможет ли.

Но теперь хотя бы понимала, почему Адриан так отчаянно не хотел отпускать.

И от этого его поступок не стал правильнее.

Только страшнее.