За очередным поворотом между лиственницами показалась широкая гранитная стела с фамилией БУРОВЫ, и Вера поняла, что прогулка закончилась.

До нее оставалось метров двадцать, снег по краям дорожки по-прежнему был нетронутым, а под ногами то появлялся темный гранит, то снова скрывался под тонкой белой коркой. Конрад все так же шел рядом, под рукавом его пальто ощущалось живое тепло, и еще минуту назад этого вполне хватало, чтобы думать о совершенно неподходящих вещах. Теперь Вера смотрела на крупные буквы впереди и чувствовала, как Белый Яр возвращает себе все пространство, которое молодой Шварцгест ненадолго отнял разговором.

Конрад тоже увидел стелу и замолчал. Никакой особой торжественности в этом не было. Он не замедлил специально шаг, не убрал улыбку с таким видом, словно вступал в храм, просто последние несколько метров они прошли без слов. Ветер двигал верхушки лиственниц, откуда временами сыпался мелкий сухой снег. Слышались только их шаги: более тяжелые у Веры и удивительно тихие у Конрада.

У стелы Буровых Шварцгест остановился. Вера по инерции сделала еще полшага, почувствовала, что рука под ее ладонью больше не движется, и повернулась лицом к нему.

Конрад смотрел не на девушку, а вперед, на участок. За каменной плитой начиналась дорожка между женскими памятниками, знакомая Вере по прошлому приезду. Снег изменил цвета, приглушил бронзу и прикрыл горизонтальные поверхности гранита, но само место осталось тем же. Вера узнала ближайшие памятники, поворот дорожки дальше между деревьями, даже темную фигуру женщины в полный рост справа, хотя имя под ней с этого расстояния прочитать не смогла бы.

Она уже успела отпустить локоть Конрада, когда тот взял ее правую ладонь. Движение было знакомым: спокойное и уверенное. У Шварцгестов и это, похоже, передавалось по мужской линии.

Конрад наклонился. Губы коснулись кожи. На этот раз между ними не было перчатки, и Вера почувствовала легкое тепло дыхания раньше самого прикосновения. Этого оказалось достаточно, чтобы фантазии о его клыках попытались вернуться в сознание со всеми ненужными подробностями.

Прекрасно. Она приехала к мертвой ведьме ради собственного выживания, а организм продолжает жить какой-то своей, совершенно отдельной жизнью.

Вера посмотрела Конраду в глаза. Темные. Обычные. Он начал выпрямляться, поймал ее взгляд и чуть заметно усмехнулся, явно прекрасно поняв, что именно она проверяет.

— Здесь я остановлюсь. Простые смертные не должны мешать разговору наследной принцессы с королевой, — неожиданно проговорил он.

Вера хотела заметить, что после всего услышанного его право числиться среди простых смертных выглядит спорным, но Шварцгест уже отпустил ее пальцы.

Потом посмотрел за стелу.

— Аграфена Матвеевна вас ждет.

И вот эта фраза пришлась совсем не туда.

Вера несколько секунд молчала, сама не понимая, чего именно ждет от его лица. Улыбки, наверное. Той самой медленной, двусмысленной, которая превращала все сказанное в красивую провокацию.

Улыбки не было.

— Ждет? — переспросила она.

— Да.

Конрад произнес одно это короткое слово и больше ничего не добавил. Несколько снежинок зацепились за темный соболь воротника его пальто и блестели яркими брильянтами. Вера смотрела на них неприлично пристально, потому что смотреть за стелу сейчас хотелось меньше всего.

Там ничего не изменилось. Именно ничего. Памятники не стали темнее. Воздух не пошел рябью. На дорожке не появилась старая женщина в черном платье. Само предположение было настолько идиотским, что Вера почувствовала злость на собственную глупость, и злость помогла.

— Это хорошо, что ждет, — наконец ответила она.

— Я буду стоять здесь. Столько, сколько нужно.

Конрад отступил в сторону, освобождая дорожку.

— И смотрите под ноги. Здесь по-прежнему сколько.

Предупреждение о гололеде прозвучало после слов про ожидающую мертвую ведьму совершенно обычно, и на секунду все встало на места. Под снегом действительно был лед. Вера уже несколько раз по дороге сюда поскальзывалась. Дальше тоже можно неудачно поставить ногу, упасть, разбить колено или затылок. Обычная физика оставалась на стороне здравого смысла.

— Спасибо, — сказала она.

И пошла одна.

Первые шаги дались легко. Конрад находился совсем рядом, его присутствие сохранялось за спиной так же отчетливо, как минуту назад ощущалась его рука под ее ладонью. Вера не оборачивалась, но знала: стоит повернуться и увидит темное пальто возле гранитной плиты. Он обещал остаться там. Значит, у могилы можно будет говорить спокойно. Даже если голос прозвучит громче, чем следовало бы, несколько десятков метров, памятники и деревья сделают свое.

Это Веру устраивало. Она продолжила идти, глядя под ноги.

Через несколько метров проявился другой плюс от присутствия молодого колдуна, куда менее приятный, но тоже полезный: если сейчас с ней что-нибудь случится, Конрад довольно быстро поймет, что она задержалась. По крайней мере, ее тело найдут быстро.

Вера сжала губы.

Отлично. Утро развивается прекрасно. Сначала она обсудила с красивым мужчиной применение клыков в постели, а теперь оценивает того же мужчину как гарантию оперативного обнаружения собственного трупа.

Под подошвой что-то скользнуло. Вера перенесла вес на другую ногу и остановилась. Конрад оказался прав: дорожку не успели вычистить так тщательно, как в прошлый раз. Снег тонко прикрывал края плит, местами под ним блестела вода, схваченная ночным морозом. Приходилось смотреть вниз, и это оказалось удобно. Пока внимание занимали собственные ноги, вокруг оставалось меньше места.

Потом дорожка выровнялась. Девушка подняла голову и оглянулась: Конрада видно не было. Не произошло ничего особенного, просто несколько памятников встали между ним и Верой, ствол лиственницы перекрыл часть входа, дорожка слегка повернула. Но отсутствие молодой мужской фигуры в пределах видимости изменило место сильнее, чем расстояние могло бы объяснить.

Тишина держалась как обычная кладбищенская: наполненная мелкими звуками, которые при сопровождающем рядом не требовали внимания. В верхних ветвях двигался ветер. Где-то справа вода редкими каплями падала с памятников на гранит плит. Под ботинками хрустел снег.

Первую женщину в камне она миновала, почти не глядя. За ней стояла еще одна стела, потом бронзовая фигура, знакомая по прошлому приезду. Имена читать не хотелось. Достаточно было общей фамилии у входа.

Справа что-то шевельнулось. Вера повернула голову быстрее, чем успела решить, стоит ли. С края гранитного памятника съехал снег. Несколько секунд белый пласт держался на наклонной поверхности, потом развалился и мягко лег у основания.

Вера посмотрела и пошла дальше.

Ничего.

Это слово стало первым и основным из тех, что приходили после любого нового звука.

Ничего: упал снег, качнулась ветка, где-то треснул лед. Нормальные вещи продолжали вести себя нормально.

Конрад сказал, что Аграфена ждет ее, и после этого обычность Белого Яра сделалась страшнее любой мистики. Если бы прямо сейчас возле памятника появилась полупрозрачная старуха, Вера получила бы понятную проблему. Можно закричать, убежать, потерять сознание — набор вариантов не самый достойный, зато конкретный. Вместо этого приходилось идти по дорожке, вокруг которой не происходило ровным счетом ничего, и чувствовать, как внимание само ищет то, чего нет.

Она знала этот эффект слишком хорошо, чтобы уважать собственные страхи.

Поэтому дальше Вера смотрела под ноги и шла, не позволяя себе останавливаться из-за каждого звука. Приходилось выбирать, куда поставить ногу, обходить гладкие темные пятна, переносить вес осторожно, прежде чем делать следующий шаг.

Ветер путался между лиственницами и соснами, время от времени стряхивая с ветвей снег. Где-то ниже по склону один раз донесся удар колокола и затих. Вера не стала выяснять, что это было.

Вера дошла до поворота, откуда открывался вид на могилу Аграфены, и замедлилась.

Место узнавалось целиком: продолговатый холм темной земли, временная стела в изголовье, молодое лицо Аграфены на фотографии, низкие фонари и тяжелые бронзовые вазы. Все стояло на прежних местах. И все же картинка несколько секунд не складывалась, словно память удерживала поверх нее другую, с небольшим несовпадением, которое глаз уже обнаружил, а сознание еще нет.

Потом Вера поняла: не было ее лилий.

Она подошла ближе. Белые цветы убрали, возле холма не осталось ни стебля, ни лепестка. Исчезли и прежние розы. Теперь по обе стороны от погребения в бронзовых вазах стояли два одинаковых темных букета.

Новые розы были такого густого бордового цвета, что в сером утреннем свете отдельные лепестки казались черными. Только на выпуклых краях проступал красный, глубокий, винный и тяжелый. Стебли стояли ровно, листья сохраняли плотный темно-зеленый блеск, бутоны не успели ни обмякнуть, ни пострадать от снега и холода. Цветы выглядели подозрительно свежими на фоне мокрого гранита, снега и черной землей.

Вера перевела взгляд на левую вазу и, сама того не планируя, начала считать: двенадцать. Справа тоже оказалось двенадцать.

Она задержалась на этом числе, хотя оно ничего ей не давало. Двадцать четыре розы. Два букета по двенадцать. Возможно, так просто оказалось удобнее составлять композицию. Возможно, человек, который их заказывал, считал иначе. Возможно, никакого значения у количества вообще не существовало.

Следующим пришло название сорта: «Черная магия».

Вера вглядывалась в ближайший бутон, пока окончательно не убедилась, что не ошиблась. Те же вытянутые лепестки, тот же темный красный, уходящий к краям в черноту. Она знала эти розы, слишком эффектное название, чтобы забыть.

В Москве подобный букет всегда прекрасно смотрелся рядом с черными свечами и золотым черепом на столе в кабинете Аделаиды. И клиенты сами придумывали ему мистическое происхождение, пока снимали верхнюю одежду. Здесь этот трюк не складывался.

На одном из листьев висела вода. Капля медленно увеличивалась, собирая влагу с гладкой поверхности, потом потянулась вниз и сорвалась. Вера проследила за ней до бронзового края вазы и только после этого поняла, что все это время не двигалась.

Цветы выглядели так, словно их принесли пять минут назад.

Она огляделась: пусто.

Между памятниками лежал тонкий снег. Вера видела часть пути, по которому только что пришла, дальше его закрывали стволы и камень. Никого. Никого с тележкой, ведром, упаковкой, секатором. Впрочем, увидеть человека было не обязательно. Некрополь большой, много дорожек. Работники могли прийти раньше, уйти в другую сторону, закончить все до того, как она поднялась на верхнюю террасу к Буровым.

Вера снова посмотрела на розы.

Капли на лепестках могли быть от снега. И от воды тоже.

Она неожиданно захотела прикоснуться к цветам, проверить холодные ли они, и даже подняла руку. Пальцы остановились в нескольких сантиметрах от ближайшего бутона: температура розы не сообщит, когда ее поставили в вазу. А если сообщит что-нибудь другое, Вера предпочла бы этого не знать.

Рука опустилась.

Она перевела взгляд на фотографию Аграфены Матвеевны.

Молодая женщина с разными глазами смотрела чуть в сторону. В сером свете лицо казалось светлее самой стелы и отчетливее выступало из матовой поверхности. Вера стояла перед ним, чувствуя слабый запах кладбищенской земли, хвои и свежей зелени, и ждала неизвестно чего. Наверное, момента, когда происходящее перестанет быть обычным. Она ведь дошла. Стояла здесь. Больше не существовало ни поворотов, ни подъема, ни необходимости следить за льдом. Дальше должно произойти то, ради чего она приехала, если, конечно, это вообще могло произойти.

Ничего не происходило.

Вера прислушалась.

По верхним ветвям гулял ветер. Сначала зашелестело далеко слева, потом звук переместился ближе. Лиственница возле участка качнулась, несколько снежных комков сорвались вниз и мягко рассыпались за стелой. Два бутона в правой вазе едва заметно коснулись друг друга.

Опять тихо.

Она подождала.

Слышался далекий шум, настолько слабый, что невозможно было разобрать, дорога это или техника где-то внизу. Потом и он потерялся. Вода капнула с чего-то металлического справа. Вера повернула голову и увидела низкий фонарь. По его краю стекала растаявшая снежная полоска.

Ничего.

И это «ничего» начинало приобретать слишком много подробностей.

Вера посмотрела на землю. На края рамы. На снег возле ваз. Потом опять на лицо Аграфены. Она пыталась заметить если не чудо, то хотя бы неправильность. Что-нибудь, чего здесь не должно быть и что нельзя объяснить погодой, уборкой, собственными нервами. Изменение света. Запах. Незнакомый звук. Ощущение давления в ушах. Что угодно, что существовало бы независимо от ее желания найти подтверждение.

Ничего.

Холод оставался обычным октябрьским холодом. Ветер двигался там, где ему позволяли деревья. Ноги слегка ныли после напряженного подъема. Пальцы мерзли. Сердце билось чаще нормы, но оно имело на то все основания.

Вера стояла у могилы той, кого все называли могущественной ведьмой, и не чувствовала никакой магии. И это начинало пугать.

Она еще раз осмотрелась. Теперь уже не ради цветов.

Дорожка оставалась пустой. Несколько памятников закрывали вид на вход, так что Конрада отсюда не было видно. Вера надеялась, что он там. Стоит у гранитной стелы, ждет, выполняет поручение прадеда. Несколько минут назад возможность остаться у могилы Аграфены без свидетеля казалась преимуществом.

Сейчас она была слишком хорошо реализована.

Вера отвернулась от дорожки и поймала себя на желании встать так, чтобы за спиной оказалась стела. Желание было мгновенным и настолько ясным, что она не стала ему подчиняться. Осталась там же.

Прекрасно. Еще немного, и можно будет выбирать позицию относительно покойницы по всем правилам дешевого фильма ужасов.

Она выдохнула, посмотрела на фотографию и заставила плечи опуститься.

Аграфена Матвеевна была мертва. Это являлось самым простым фактом из всех имеющихся.

Под землей лежало тело женщины, умершей несколько месяцев назад. Над землей стояла временная стела. В вазах — свежие розы сорта с подходящим названием. Вокруг — кладбище для колдунов и ведьм.

Вера приехала сюда в отчаянии и теперь делала ровно то, что делали ее собственные клиенты: входила в комнату с готовностью увидеть знак и находила его в любой подходящей детали.

От долгого взгляда на изображение оно начинало казаться объемнее, и Вера отвела глаза на надпись: АГРАФЕНА МАТВЕЕВНА БУРОВА. Дата рождения. Дата смерти.

Камень не оставлял пространства для двойного толкования.

Вере стало неуютно от собственной неподвижности. Хотелось переместить ногу, поправить волосы, достать телефон. Совершить что-то, что напомнит о жизни и необходимости что-то решать. Но любое из этих действий ничего бы не изменило, только отсрочило то, ради чего она стояла перед Аграфеной. Это раздражало. Она проделала весь путь до Белого Яра, вошла на родовой участок Буровых, дошла до могилы, и обнаружила, что последние минуты способны оказаться труднее всего остального.

Надо начинать говорить.

Эта простая необходимость и была тем, от чего Вера все это время пыталась уклониться, разглядывая цветы, слушая кладбище и предоставляя Аграфене возможность каким-нибудь образом самой обозначить свое присутствие и внимание.

Было бы гораздо удобнее получить подтверждение заранее. Любое, достаточно убедительное, чтобы после него разговор перестал выглядеть безумием мошенницы, которая приехала утром на кладбище заключать сделку с покойницей. Но подтверждения не было. Были только слова Конрада, свежие розы и могила, перед которой Вера уже простояла достаточно долго, чтобы окончательно понять: если она продолжит молчать и чего-то ждать, ничего нового к этой картине не добавится.

Оставалось открыть рот.

В кабинете Аделаиды пауза всегда работала на нее. Человек, сидящий напротив, начинал нервничать, отводил глаза, поправлял одежду, торопился заполнить молчание и нередко сам выдавал именно ту подробность, которую потом принимал за доказательство ее колдовского дара. Вера умела сидеть и молча слушать чужой страх сколько требовалось и знала, как сильно несколько лишних секунд меняют значение самых обычных слов. Здесь чужого страха не было. Молчала только Аграфена, и Вера с неприятной ясностью понимала, кому из них двоих первой придется его нарушить.

Она посмотрела в разные глаза молодой женщины на фотографии и наконец произнесла:

— Здравствуйте, Аграфена Матвеевна.

Голос оказался хриплым, но громким. Вера остановилась после приветствия, хотя заранее знала, что ждать ответа сейчас бессмысленно. И все же пауза возникла сама — короткая, тяжелая, уже совсем другая, потому что теперь перед ней действительно была сказанная вслух реплика. Вернуть ее внутрь головы, представить, что разговора еще нет, больше не получалось.

Следующую фразу Вера тоже знала заранее.

Она двадцать семь лет произносила свое имя, называла его в банках, гостиницах, поликлиниках, подписывала им документы и никогда не задумывалась, что имя вообще может потребовать решимости. Здесь оно внезапно отделилось от нее, стало чем-то, что надо сознательно сообщить женщине на фотографии.

Ольга Веселеновна могла прийти к бабушке без представления. Вере Мироновой приходилось начинать именно с этого.

Она почувствовала, как во рту пересохло, сглотнула и продолжила смотреть на Аграфену на фото.

— Меня зовут Вера Миронова.

Фамилия прозвучала особенно отчетливо.

Вера замолчала.

Теперь она чувствовала настоящий страх от того, что сделала. Он не имел отношения к кладбищу, свежим цветам или ожиданию какого-нибудь знака. Ее настоящее имя прозвучало там, где до этого мгновения существовала только Ольга Бурова. И если перед Верой всего лишь могила мертвой женщины, через несколько секунд звук растворится вместе со всеми другими звуками Белого Яра и исчезнет. Но если Конрад сказал правду, то Аграфена услышала.

Отступать после этого бессмысленно.

Вера медленно вздохнула. Теперь осталось сказать главное.

Вера выдержала еще несколько секунд, глядя в лицо Аграфены. Потом поняла, что если позволит себе держать паузу, то снова начнет искать повод отложить последнее предложение.

Она не позволила.

— Я пришла, чтобы заключить с вами сделку.