Створки ворот дрогнули и начали медленно расходиться.

Вера осталась держать ногу на тормозе. Несколько секунд ей еще принадлежало право ничего не делать, и она использовала их полностью, наблюдая, как между темными половинами ворот появляется узкая полоса дороги, потом мокрый асфальт, снег по краям и первые лиственницы внутри некрополя.

Her Wild and Wrecked Prayer продолжала звучать. Женский голос протянул фразу, мужской отозвался низко, почти из глубины музыки, и эта чужая темная молитва вдруг стала последним, что отделяло салон Grand Cherokee от места, куда приехала девушка, чтобы просить помощи у мертвой ведьмы.

Наконец, ворота раскрылись полностью. Никакой охранник не вышел. Не загорелось предупреждение на панели, не раздался сигнал, который позволил бы еще немного посидеть внутри. Белый Яр просто разрешил ей въезжать.

Вера отпустила тормоз, и Grand Cherokee покатился вперед. Каменная стена прошла вдоль бокового стекла и закрыла дорогу снаружи. За ней открылся знакомый широкий проезд, темные деревья, камень, снег.

Навигатор сообщил, что маршрут завершен.

— Спасибо, — пробормотала девушка.

Парковка находилась справа. Широкая площадка оказалась полностью пустой. Под влажным тонким снегом просвечивала разметка, вдоль дальнего края горели фонари, уже бесполезные при сером утреннем свете. Ни посетителей, ни машин.

Вера уже начала поворачивать на парковку, когда заметила мужчину. Он стоял у дальнего края площадки, в нескольких метрах от фонаря, и смотрел на приближающийся Grand Cherokee. Высокий. Молодой. Темные джинсы, ботинки, короткое черное пальто, по воротнику, бортам и нижнему краю которого лежал густой темно-золотой соболь. Не меховая шапка, не длинное старомодное пальто, которым легко было бы объяснить дорогую отделку, — обычное мужское пальто, только такое, которое стоило явно больше, чем вся одежда Веры, оставшаяся в московской квартире. Темные волосы аккуратно зачесаны назад. Даже из машины было видно, что лицо молодое и привлекательное резкой и уверенной красотой, показавшейся Вере слишком знакомой.

Когда машина повернула к парковочному ряду, мужчина поднял руку и показал на место ближе к дорожке. Не помахал, не сделал приглашающего жеста. Просто показал, куда поставить машину, с таким видом, как будто им обоим было заранее известно, что она заедет и он будет ждать именно здесь.

Вера подчинилась раньше, чем успела решить, нравится ли ей это. Подвела машину к указанному месту, потом, пользуясь камерами, выровняла тяжелый кузов относительно разметки, перевела селектор в положение P и заглушила двигатель. Мужчина все это время оставался на месте. Не подходил, не махал снова, не пытался заглянуть через лобовое стекло. Просто стоял на пустой парковке Белого Яра и терпеливо ждал, когда наследница Буровой закончит маневр.

Девушка взяла брелок и проверила смартфон: сеть есть, никаких сообщений или пропущенных звонков.

Затем Вера отстегнулась и открыла дверь. Холод тут же вошел в салон, и вместе с ним до нее дошел запах мокрого снега, хвои и камня. Она развернулась, собираясь поставить ногу на подножку, и увидела протянутую руку.

Мужчина уже стоял рядом.

Вера невольно задержала движение. Еще несколько секунд назад он находился возле дорожки. Расстояние было небольшим, но она не услышала шагов по снегу, не увидела его приближения краем глаза. Теперь он стоял возле открытой двери так естественно, словно все время находился здесь.

Рука оставалась протянутой.

— Машина высокая, — сказал мужчина.

Голос оказался низким и мягким. Что-то в нем зацепило Веру раньше, чем она успела рассмотреть лицо. Она вложила ладонь в его пальцы и спустилась с подножки. Мужчина не тянул ее на себя, только удерживал руку достаточно крепко, чтобы ботинок не сорвался с мокрой металлической поверхности.

Оказавшись на земле, Вера подняла голову. И замерла уже по другой причине. Высокие скулы. Прямой нос. Темные глаза, в которых внимательность выглядит частью удовольствия от происходящего. Резкая линия рта.

Но лицо было моложе. Намного. Вместо мужчины лет тридцати пяти перед ней стоял человек, которому можно было дать двадцать семь, максимум тридцать. Но после истории Лопатина возраст Шварцгеста перестал быть надежным признаком чего-либо.

Вера несколько мгновений молча смотрела на него, потом все-таки спросила:

— Генрих Оттович? Вы решили показать себя еще моложе?

Уголок мужского рта медленно поднялся. Улыбка тоже была знакомой.

— Боюсь, после этого мне придется пересказывать прадеду нашу встречу очень осторожно.

Вера моргнула.

— Прадеду?

— Меня зовут Конрад Шварцгест.

Он слегка наклонил голову. Не поклонился и не сделал из знакомства церемонии. Просто представился, продолжая смотреть ей в глаза.

— Я его правнук.

Вот теперь разница стала видна. Не в чертах. Здесь природа или сама семья явно не стремились к разнообразию. В Генрихе Оттовиче каждая пауза, каждый взгляд и движение рта были доведенными до такой степени точности, что нельзя было понять, где заканчивается привычка и начинается спонтанное желание. Конрад выглядел тем же человеком, если убрать из него лет восемьдесят тренировки. Улыбка возникала быстрее. Взгляд не успевал спрятать молодое любопытство. Даже соболь на пальто воспринимался скорее удовольствием от дорогой красивой вещи, чем частью заранее продуманного образа.

— Правнук?

— Именно.

— А Генрих Оттович?

Улыбка Конрада стала менее насмешливой.

— Очень хотел встретить вас лично. К сожалению, пока плохо себя чувствует. Поэтому отправил меня.

Неделя еще не прошла. Лопатин предупреждал именно об этом. Старый колдун сделал себя моложе лет на пятьдесят ради нескольких минут общения с Ольгой Буровой и теперь должен расплачиваться за эффектный выход собственным здоровьем.

Вера ощутила странный укол неловкости, хотя она не просила Шварцгеста превращаться ради нее в тридцатипятилетнего вампира.

— Передайте ему, пожалуйста, мои пожелания скорейшего выздоровления.

— Обязательно. Ему будет приятно.

Конрад по-прежнему держал ее за руку.

Вера опустила взгляд. Он проследил за ним, словно только теперь вспомнил о собственных пальцах, и отпустил ее с таким выражением, что невозможно понять, он действительно забылся или ждал, когда она сама заметит.

Шварцгесты явно производили мужчин с готовым набором раздражающих талантов.

Вера закрыла дверь Jeep и нажала кнопку. Машина коротко моргнула фарами и рявкнула. Звук опускающегося центрального замка потерялся в пустом пространстве парковки.

Девушка снова посмотрела на Конрада. Если он действительно родственник Генриха Оттовича, вопрос напрашивался слишком очевидный.

— А вам, извините, сколько лет?

Шварцгест приподнял бровь.

— Пока я могу позволить себе не пользоваться нашей семейной особенностью.

Вера подождала.

— Это не ответ.

— Эта информация полезнее числа.

— Для кого?

— Для девушки, которая первым делом интересуется возрастом мужчины.

Вера посмотрела на него. Конрад выдержал взгляд совершенно спокойно, затем широко улыбнулся.

— Простите. Семейное воспитание иногда проявляется раньше здравого смысла.

— Я встречалась с вашим прадедом. Представление имею.

— Тогда мне досталась крайне невыгодная стартовая позиция.

Отвечать на это Вера не стала.

Еще несколько минут назад она сидела за воротами и боялась, что они откроются. Теперь стояла на пустой парковке кладбища и обсуждала возраст с красивым потомком человека, который умеет делать глаза красными и выращивать клыки. Утро продолжало развиваться исключительно необычно.

Конрад перевел взгляд к дорожке.

— Прадед попросил сопроводить вас на участок Буровых, проследить, чтобы вам никто не помешал, а потом вернуть обратно.

Последние слова Вере понравились меньше предыдущих.

— Вернуть обратно?

— На парковку, Ольга Веселеновна. Исключительно на парковку.

Он произнес это мягко, и собственная настороженность на секунду показалась Вере чрезмерной. Только на секунду.

— А кто собирается мне мешать?

— Прадед не уточнил.

— Но счел нужным прислать вас.

— Генрих Оттович не считает отсутствие известной опасности доказательством безопасности.

Это уже звучало разумнее. И все-таки оставался другой вопрос.

— Откуда он вообще знает, что я должна была сюда приехать?

Конрад посмотрел на нее, затем знакомая медленная улыбка вернулась на его лицо.

— У моего прадеда свои секреты.

— Очень содержательно.

— Я мог бы придумать красивую ложь.

— Не надо. Красивой я зарабатываю себе на жизнь.

В лице Конрада что-то изменилось: не удивление, скорее интерес. Вера пожалела о последней фразе, но забирать обратно было уже невозможно.

— Тогда оставим моему прадеду право на тайну, — предложил он.

Несколько секунд между ними ничего не происходило. Конрад не пытался разрядить паузу очередной шуткой. Стоял спокойно: руки свободно опущены, дыхание обычное, на плечах соболь, на темных волосах осели две мелкие снежинки и не стали таять. Совершенно человеческий молодой мужчина.

Только все вокруг его присутствия вдруг изменило значение. Парковка перестала казаться случайно пустой. Молодой Шварцгест перестал быть просто родственником директора кладбища. Генрих Оттович не мог узнать о поездке из сообщения Веры — она его не отправляла. Не мог получить информацию от Лопатина — тот тоже ничего не знал. Мельников слышал от нее только то, что она продолжает искать статуэтку. Само решение ехать к Аграфене на могилу сформировалось не как план, который она долго готовила и могла невольно кому-то выдать. Оно возникло в мансарде, после паники и отчаяния, а потом Вера быстро начала действовать.

И все-таки Конрад оказался здесь раньше нее. Ждал у парковки. Знал машину. Знал, кого встретит.

Тревога, которую несколько минут удавалось держать ниже разговора, медленно поднялась обратно.

— Удобно.

— Иногда.

— Вы знаете эти его секреты?

— Если бы знал, они перестали бы быть его.

— Семейная дисциплина?

— Семейный инстинкт самосохранения.

Вера внимательно посмотрела ему в лицо. Шутка могла скрываться за словами, но Конрад не помогал ее распознать. Улыбался так, чтобы оставить оба варианта решения.

Молодой мужчина сделал шаг к началу аллеи, затем остановился и предложил Вере согнутую руку.

— Дорожки еще не успели почистить. Под снегом местами лед. Разрешите?

Вера посмотрела под ноги. На граните действительно лежал свежий снег, и блеск мокрого камня проступал сквозь него там, где ветер успел сдуть тонкий слой.

— Может быть скользко, — добавил Конрад.

Отказаться означало следующие несколько минут внимательно выбирать место для каждого шага и все равно рисковать растянуться на граните рядом с красивым мужчиной, которому она только что пыталась объяснить, что интересуется его возрастом исключительно теоретически.

Вера взяла Шварцгеста под локоть.

— Спасибо.

— Всегда рад быть полезным.

Под плотной дорогой тканью пальто рука оказалась твердой и совершенно нормальной человеческой температуры. Вера отметила это раньше, чем вспомнила, почему вообще обратила внимание. Генрих Оттович возле могилы был холодным. Или умел таким казаться.

Они пошли вверх. После парковки тишина стала оглушающей. Снег приглушал шаги, лиственницы отсекали ветер, за памятниками и семейными стелами не было видно людей. Где-то далеко, ниже по склону, раздался металлический звук, словно закрыли дверь. Он пришел и исчез, не получив продолжения.

Конрад шел рядом, подстраивая шаг под ее темп. Там, где гранит блестел сильнее, слегка менял направление, и Вера следовала вместе с ним, не спрашивая почему. Делал он это естественно. Никакого подчеркнутого «осторожно», никакой попытки вести ее за руку, как ребенка.

Несколько минут они молчали. И именно молчание вернуло Вере мысль, которая появилась у двери машины.

Он подошел бесшумно. Его прадед тоже так двигался возле могилы. Лопатин потом объяснил: еще одна часть подарка Аграфены. Красные глаза, клыки, возможность становиться холодным, бесшумность. Все, что требовалось человеку, решившему в восемнадцать лет, что он хочет быть вампиром, даже если настоящих вампиров природа создать не удосужилась.

Вера посмотрела на профиль Конрада. Возраст мог быть настоящий. Черты — семейные. А остальное?

— Можно спросить?

— Вы уже спрашиваете.

— Вы тоже можете делать то, что Генрих Оттович показывал возле могилы?

Конрад покосился на нее.

— Придется уточнить. Прадед за жизнь показывал возле могил довольно много вещей.

В голосе проявилось живое любопытство. Не настороженность человека, у которого обнаружили секрет, а интерес мужчины, которому хочется знать, насколько эффектно выступил старший родственник.

— Красные глаза. Клыки. После чего Артем Павлович объяснил остальное.

— Лопатин удивительно разговорчив рядом с вами.

— Он отвечал на мои вопросы.

— Так обычно и начинается.

Вера оставила реплику без реакции. Лопатины и Шварцгесты явно имели собственную историю взаимного раздражения, но выяснять ее по дороге к могиле Аграфены было бы лишним.

— Так можете?

— Хотите увидеть вампира из дешевого фильма?

— Из дорогого. Генрих Оттович явно не стал бы ориентироваться на дешевый.

Конрад рассмеялся. Смех оказался неожиданно обычным: теплым, молодым, без той рассчитанной медлительности, которая проявлялась в его речи.

— Справедливое замечание. Да, могу.

Они свернули на дорожку, поднимавшуюся между лиственницами. Снег здесь лежал толще. Конрад шел уверенно, выбирая участки, где гранит блестел меньше, и Вера поневоле позволила ему задавать темп.

— Но это подарок Аграфены Матвеевны вашему прадеду.

— Да.

— Тогда каким образом?

— Аграфена Матвеевна была щедрой к своим друзьям женщиной. Возможности прадеда доступны всем его мужским потомкам.

Вера посмотрела на него. Это было новым.

— Всем?

— Всем.

Вера вспомнила багровый свет в радужках Генриха Оттовича и белые острые концы, появившиеся над нижней губой. Тогда все произошло за секунды. Ее мозг судорожно пытался найти среди существовавшей картины мира место вампирам, а сам «вампир» целовал ее руку и наслаждался произведенным эффектом.

— И глаза?

— Да.

— И зубы?

— Да.

— И то, что вы можете подойти к машине так, что я вас не услышу?

Улыбка Конрада проявилась полностью.

— Значит, вы все-таки заметили.

— Я заметила, что не заметила.

— Еще лучше.

Вера не ответила. Она попыталась представить масштаб вмешательства и не смогла. В последние дни границы возможного и так отступали каждый раз, когда она начинала к ним привыкать. Привязать Лопатиных к Буровым на поколения — можно. Передать потомкам одного человека вампирские клыки и способность менять температуру тела — тоже можно. Наверное, следующим разумным шагом будет перестать удивляться слову «можно» вообще.

Конрад терпеливо позволил ей все это обдумать.

Вера невольно посмотрела на его рот.

Он поймал взгляд.

— Продемонстрировать?

— Нет.

— Очень категорично.

— Я уже видела.

— Прадеда.

— Клыки у вас разные?

— Вы удивитесь, насколько важна в таких вопросах индивидуальность.

Она посмотрела на него с подозрением. Конрад двусмысленно улыбался.

— Это шутка?

— Частично.

Вера отвернулась к дорожке. Они прошли еще несколько метров. Слева между деревьями показался высокий черный памятник, за ним бронзовая фигура мужчины в шинели. Снег лежал на плечах скульптуры и в складках каменного постамента. Все было знакомым и чужим одновременно: Вера здесь уже ходила, но в прошлый раз смотрела на Белый Яр глазами Ольги Буровой, которой следовало вести себя у могилы бабушки правильно. Теперь она приехала сюда как Вера Миронова, хотя никто вокруг об этом не знал. Даже этот Шварцгест назвал ее Ольгой.

Девушка вспомнила белые острые концы над нижней губой Генриха и вернулась к вопросу, который в прошлый раз не пришел ей в голову.

— А эти зубы... — Вера повернула к спутнику голову. — Они просто красиво выглядят или?..

— Или ими действительно можно перекусить вену и пить кровь? — спокойно закончил Конрад.

Формулировка оказалась значительно нагляднее, чем ей требовалось.

— Например.

— Можно. Но здесь есть небольшая проблема с легендой.

— Какая?

— Мы все-таки люди, а не упыри. Кровь нам совершенно не нравится на вкус.

Вера представила полный рот теплой металлической жидкости и поморщилась.

— Тогда зачем моя бабушка сделала зубы настоящими?

— Вы полагаете, мой прадед согласился бы на декоративные?

Вера посмотрела на него и признала поражение.

Нет. Генрих Оттович, который ради нескольких минут красивого появления пожертвовал неделей здоровья, на декоративные клыки действительно не согласился бы.

— В драке полезно, — продолжил Конрад. — Особенно если противник заранее не знает, что у человека могут за секунду измениться зубы. Еще полезнее глаза. Люди плохо сохраняют рациональность, когда смотрят в красные.

— Лопатин сохранил.

— Артем Павлович вообще обладает утомительной устойчивостью к красивым эффектам.

В словах мелькнула старая неприязнь, хотя Конрад был слишком молод для истории, начавшейся задолго до его рождения. Значит, действительно, что-то семейное.

Молодой колдун несколько шагов молчал. Дорожка поднялась круче, Вера почувствовала через подошву, как гранит под снегом меняет наклон, и сильнее оперлась на его руку.

— Есть еще девушки.

Она взглянула на спутника: Конрад смотрел вперед, на дорожку.

— Что девушки?

— Некоторым нравится. Особенно в постели, если они предпочитают острые ощущения.

Сказано это было тем же тоном, каким можно сообщить о дополнительной функции дорогого автомобиля.

И совершенно некстати Вера увидела его склонившимся над ней. Темные волосы, резкий рот, рука на ее талии. Белые клыки касаются кожи у плеча, прокалывают ее ровно настолько, чтобы стало больно, затем горячие губы ласково закрывают след укуса.

Прекрасно. Она приехала просить мертвую ведьму спасти ей жизнь, возможно, через несколько часов будет думать о других вариантах не умереть, а мозг выбрал именно этот момент, чтобы нарисовать постель с правнуком директора кладбища.

Вера сосредоточилась на дорожке с таким усердием, как будто от правильного выбора каждой плиты под ногами зависело все ее дальнейшее существование. И конечно же, споткнулась.

Конрад поддержал ее локтем.

— Осторожнее.

— Я вижу.

— Тут лед.

— Я тоже вижу.

Вера пошла дальше, чувствуя, как тепло совершенно предательски поднимается к лицу. Через несколько метров она скосила глаза на спутника.

Конрад молчал. Уголок рта был слегка поднят. Совсем немного. Практически прилично.

Подозрение возникло мгновенно.

— А мысли вы читать можете?

Теперь он повернулся к ней всем лицом.

— К сожалению, нет.

— Уверены?

— Поверьте, такая способность избавила бы мужчин моей семьи от огромного количества лишних разговоров.

— А мне показалось, вы сейчас очень довольны.

— Я и до этого момента был доволен.

Ответ ничего не объяснял.

— Значит, мысли не читаете?

— Нет. Но лица читаю неплохо.

Вера почувствовала, что это прозвучало опаснее.

— И что вы прочитали на моем?

Конрад посмотрел на нее дольше, чем требовал обычный ответ. Его взгляд опустился к губам девушки, вернулся к глазам.

— Что вам стало жарко.

— Мы идем в гору.

— Разумеется.

— И на мне пальто.

— Конечно.

— Конрад.

— Да?

Голосом он уже смеялся, хотя рот держался.

— Не надо.

— Я ничего не делаю.

— Вот именно это выражение лица и не надо.

Конрад послушно сделал лицо нейтральным. На несколько шагов. Потом уголок рта опять дрогнул.

Вера отвернулась. Нет, мысли он, скорее всего, действительно не читал. Они ему не требовались. Достаточно было заметить, куда после разговора о пользе клыков в постели смотрит девушка и как меняется ее лицо. Еще один семейный талант, никакой магии.

За ближайшими деревьями показался высокий памятник, изображающий ангела, затем дорожка повернула, и вместе с ней вернулось ощущение кладбища.

Они продолжали подниматься. Здесь свежий снег лежал плотнее. На повороте гранитная плита оказалась покрыта тонкой ледяной пленкой, Вера неудачно поставила ногу и почувствовала, как поехала левая подошва.

Конрад удержал ее раньше, чем она успела испугаться. Сильная ладонь легла ей на талию. Вторая рука осталась под ее пальцами. Движение было коротким, сильным и уверенным. Вера оказалась к нему ближе, чем собиралась: плечом почти коснулась груди, соболь пальто оказался совсем рядом с лицом.

— Осторожнее, — тихо сказал Конрад.

— Я заметила.

— Поздновато.

Вера выпрямилась.

Его рука исчезла с ее талии. Никаких попыток удержать подольше. И все равно память зачем-то сохранила точное место, где лежали мужские пальцы.

— Прадед просил вернуть вас к машине в целости, — продолжил Шварцгест. — Мне будет неловко ему объяснять, как я потерял наследницу Буровых на первом же обледеневшем повороте.

— Передайте ему, что я способна ходить сама.

— Передам после того, как доставлю обратно.

— Вы всегда так буквально исполняете поручения?

— Только интересные.

Вера посмотрела на него. Он ответил совершенно невинным взглядом.

«Шварцгестов стоит выдавать женщинам только после письменного предупреждения под подпись». Эта мысль оказалась настолько в стиле прежней Веры, что неожиданно отозвалась настоящим облегчением. Она все еще может раздражаться на неприлично красивого мужчину. Еще может замечать, как хорошо сидят на нем пальто и джинсы. Может покраснеть от совершенно неуместной картинки с клыками. Значит, последние часы не превратили ее целиком в страх.

Через некоторое время Вера спросила:

— А холод?

— Какой?

— Артем Павлович говорил, что Генрих Оттович умеет изображать отсутствие человеческого тепла.

— Умеет.

— Это тоже передалось?

— Да.

— Вы можете стать холодным?

Конрад посмотрел на ее руку, лежавшую у него на предплечье.

— Можете проверить.

— Сейчас вы теплый.

Вера услышала собственную фразу на долю секунды позже.

— Вы действительно проверили…

Конрад довольно улыбался.

— Не начинайте.

— Даже не думал.

— Вы опять это делаете.

— Что?

— Делаете такой вид, словно в совершенно нормальной фразе есть второй смысл.

— Ольга Веселеновна, второй смысл появился без моей помощи.

Она посмотрела на него.

— Я спрашивала о магии.

— Я отвечаю исключительно о магии.

— С таким лицом?

— Это семейное лицо. Другого мне не выдали.

Вера отвернулась, чувствуя, что снова хочет рассмеяться.

Конрад выдержал несколько шагов.

— Хотя, если захотите проверить потщательнее, я готов продемонстрировать температуру на любом участке тела.

Вера споткнулась уже на совершенно ровном месте.

Он опять успел подхватить ее под локоть.

— Вот теперь это было специально, — сказала она.

— Что именно?

— Все.

Конрад снова рассмеялся. Этот смех странным образом разрушал его сходство с прадедом. На несколько секунд рядом оказывался обычный молодой мужчина, довольный тем, что сумел смутить девушку.

Они прошли еще несколько метров. Вера увидела впереди участок дорожки, где снег лежал ровной белой пленкой без следов. Конрад изменил направление, уводя ее ближе к краю.

— Здесь скользко.

— Вы же умеете не падать.

— Я — да.

— Вам повезло.

— Могу понести вас.

Вера повернула голову. В этот раз он не улыбался.

— Не надо.

— Предложение останется в силе.

— Надеюсь, недолго.

— Тогда постарайтесь не поскользнуться.

Она все-таки рассмеялась. Тихо и вопреки месту. Собственный смех прозвучал между памятниками совсем неправильно, но Конрад никак этого не отметил. Он просто в очередной раз придержал Веру на коротком подъеме, где под снегом обнаружился лед. Его ладонь легла поверх ее пальцев на мужском локте. Всего на секунду. Теплая. Сильная. Человеческая. И от этого прикосновения девушке стало еще легче представить клыки Конрада на собственной коже.

Вера раздраженно посмотрела вперед.