За окном между соснами мелькнул указатель на Слизнево, но Вера быстро о нем забыла. Дорога продолжала идти вдоль Енисея, то прижимаясь к склонам, то ненадолго открывая вид на воду. She Sings for His Sins доигрывала, постепенно затухая в пространстве салона.

Смена композиции почувствовалась раньше, чем девушка посмотрела на экран: Her Ruined Angel Wings.

Новое звучание убрало из салона часть воздуха. Музыка стала сумрачной и тяжелой, даже на фоне предыдущих композиций. Низкий мужской голос шел глухо, с той же знакомой шероховатостью, но теперь в нем не было прежней уверенности. Он медленно тянул фразы, временами ломая их на полуслове, и на этом фоне женский вокал казался особенно далеким. Он был высокий, чуть охрипший, возникающий то рядом, то где-то за основной мелодией. Голоса не спорили друг с другом и не складывались в обычный дуэт: мужской оставался близким и плотным, а женский время от времени проступал сквозь него и уходил, оставляя после себя ощущение чего-то незавершенного.

Эта музыка не сопровождала дорогу. Она медленно проникала внутрь того пространства, которое Вера до сих пор удерживала между собой и Белым Яром.

Название осталось в углу экрана. Вера прочитала его машинально и переводить не стала, хотя смысл схватился. Слишком удобная фраза. Такие Аделаида любила больше всего: достаточно расплывчатые, чтобы человек подставил собственную историю, и достаточно точные на слух, чтобы потом удивиться совпадению.

Дорога тем временем становилась сложнее. Прямые участки сокращались, склоны подступали ближе, серый влажный камень местами начинался возле самой обочины. Вера сбросила скорость. Удовольствие от мощи Grand Cherokee никуда не делось, просто теперь оно перестало требовать проверки. Она знала, что автомобиль может очень быстро ускориться, спокойно войти в длинную дугу и не заставит бороться с его весом. Этого знания хватало, чтобы не доказывать себе свое собственное водительское мастерство на каждом свободном участке.

На одном из подъемов деревья справа разошлись, и далеко внизу снова появился Енисей.

Вера повернула голову. Вода тянулась широкой серой полосой, противоположный берег поднимался темными лесистыми склонами, над ними висело низкое утреннее небо. В динамиках мужской голос опустился до хрипловатого речитатива, и в паузу между двумя его фразами женский протянул несколько долгих нот — без надрыва, без попытки перекрыть музыку, но от этого еще более неуютно. На секунду пейзаж оказался слишком подходящим к Her Ruined Angel Wings: холодным, огромным, лишенным чего-либо утешительного.

Взгляд Веры задержался на виде реки дольше, чем следовало: следующая дуга приблизилась внезапно быстро. Девушка вернулась к дороге, сняла ногу с газа и почувствовала, как Grand Cherokee спокойно входит в поворот.

Опасности не случилось, но сердце успело сделать несколько быстрых ударов, напомнив, что сегодняшнее утро плохо подходит даже для самых простых ошибок. После этого Вера смотрела на Енисей только краем глаза.

Музыка тянулась дальше, но не отвлекая и не успокаивая. Мужской и женский голоса то соединялись, то расходились, причем женский каждый раз возникал очень ненадолго. Когда он исчезал, мужской вокал звучал еще ниже. Постепенно это стало частью нарастающего ощущения, что трасса понемногу сужается вокруг Веры, хотя в действительности менялись только повороты, склоны и количество встречных машин.

Впереди появился указатель на Овсянку. Вера скользнула по нему взглядом, перевела глаза на навигатор: до следующего маневра осталось уже несколько километров.

Her Ruined Angel Wings еще играла. Композиция стала казаться длиннее, чем предыдущие: низкий голос продолжал рассказывать что-то свое, женский появлялся поверх него короткими, протяжными фразами, музыка всякий раз собиралась прийти к завершению, но затем уходила в новый виток.

Можно было выключить звук, но тогда в салоне останутся лишь шины, двигатель и ее собственная голова. Вера предпочла музыку.

Женский голос растворился в очередной протяжной фразе, а навигатор уменьшил расстояние до поворота еще на несколько километров. Вера увидела новую цифру боковым зрением и заставила себя смотреть только на дорогу. Впереди шла темная легковая машина, некоторое время удерживавшая постоянную дистанцию, затем она мигнула поворотником и ушла на съезд. Асфальт перед Grand Cherokee освободился.

Раньше такой участок автоматически означал одно: можно прибавить. Правая нога даже отозвалась привычным едва заметным движением, но давление на педаль не изменилось. Вера смотрела на свободную трассу и понимала, что впервые за всю дорогу ей не хочется использовать мощность машины. Разогнаться означало быстрее добраться до некрополя.

Она усмехнулась, не отрывая глаз от разметки. Выходило глупо. Еще несколько километров назад скорость спасала ее от мыслей, теперь приходилось беречь каждый лишний десяток секунд, чтобы время между ней и Белым Яром действительно принадлежало только ей, и, значит, его можно растратить медленнее.

На экране навигатора до точки прибытия оставалось меньше двух километров.

Справа мелькнул очередной просвет между деревьями. Енисей по-прежнему лежал внизу: серый, тяжелый, совершенно равнодушный ко всему, что происходило с Верой. Она отвела взгляд. Руль под ладонями был теплым и реальным, под правой ногой находилась педаль газа, под левой — пустая площадка. Никакого принуждения. Никого рядом. Можно было проехать поворот и продолжить путь в сторону Дивногорска.

Эта мысль задержалась: достаточно не включать поворотник. Навигатор перестроит маршрут. Спокойный женский голос предложит развернуться через несколько сотен метров, потом еще раз. Его можно выключить. Можно ехать вдоль реки дальше, смотреть на мокрую дорогу, заправки, редкие дома, дождаться, пока Белый Яр уйдет назад настолько далеко, что возвращение станет невозможным решением.

Вера даже увидела это: коричневый указатель исчезает в правом зеркале, синяя линия на дисплее меняет форму, Grand Cherokee продолжает катиться по трассе, а впереди снова появляются километры, которые никуда ее не приводят.

На мгновение стало легче.

Потом память без всякой жалости вернула мансарду. Полки. Ящики. Пустые места, уже проверенные дважды. Телефон на столе. Голос Мельникова. И ту простую вещь, от которой весь этот утренний путь вообще начался: идти ей больше не к кому.

Вера выдохнула сквозь сжатые зубы и поняла, что последние пару мгновений задерживала дыхание.

Музыка тоже подошла к концу. Женский вокал исчез первым, низкий мужской еще остался на несколько фраз, потом последняя из них утонула в звуке, и Her Ruined Angel Wings закончилась.

Тишина после этой композиции оказалась совсем неправильной. Она длилась всего несколько секунд, но за это время салон Grand Cherokee перестал казаться девушке защитой. Шины по-прежнему шуршали, двигатель работал, вентиляция гнала теплый воздух, но Вера различила собственное дыхание и поняла, что пальцы снова сжались на руле сильнее необходимого. Она расслабила их по одному.

Следующая композиция началась прежде, чем навигатор объявил поворот. Сначала возник голос — женский, ниже и темнее, чем в предыдущей песне. В нем была хрипловатая усталость, но теперь он не держался в стороне: слова шли близко, будто певица находилась не за музыкой, а в нескольких шагах от слушателя. Затем под ним появился мужской вокал, совсем низкий, временами уходящий в фон настолько глубоко, что его можно было принять за часть аранжировки. Когда два голоса сходились, женский не становился мягче, а мужской — громче. Они создавали странное ощущение молитвы, произнесенной людьми, которые заранее не рассчитывают быть услышанными.

Вера посмотрела на экран. Her Wild and Wrecked Prayer.

Взгляд вернулся к дороге, но название уже осталось в голове: ее дикая и разрушенная молитва.

По спине прошел холод, не имевший отношения к температуре в салоне. Аделаида на ее месте сделала бы именно то, чего сейчас не следовало делать Вере: замолчала бы. Выдержала паузу. Дала клиенту самому услышать в случайном названии ответ на вопрос, который никто не задавал вслух. Через минуту человек начал бы рассказывать, а Аделаиде осталось бы внимательно слушать и время от времени менять по обстоятельствам выражение лица.

Вера знала эффект этого трюка лучше многих мошенников. И все равно попадание названия композиции в ее ситуацию раздражало.

Женский голос протянул новую фразу, мужской ответил. Музыка играла, не пытаясь стать ни светлее, ни громче. Она все время оставляла что-то незавершенным: недопетую мысль, паузу, после которой хотелось дождаться следующей строки. Это ожидание действовало сильнее остального.

Навигатор заговорил поверх композиции: через несколько сотен метров требовалось повернуть налево.

Вера увидела коричневый знак впереди еще до того, как смогла разобрать буквы. Он стоял у дороги совершенно обыкновенно, среди других указателей, и от этого выглядел страшнее любой мистической декорации.

По мере приближения белые буквы стали различимы: МЕМОРИАЛЬНЫЙ НЕКРОПОЛЬ БЕЛЫЙ ЯР

Она включила поворотник. Ритмичное щелканье добавилось к музыке. Съезд приближался справа. За ним между соснами уходила узкая дорога, но Вера пока видела только ее начало. Встречная полоса была занята. Пришлось тормозить и ждать.

Grand Cherokee остановился у разрыва в ограждении. Один автомобиль прошел навстречу, подняв с мокрого асфальта легкую снежную взвесь. За ним показался второй. Вера держала ногу на тормозе и смотрела сквозь лобовое стекло, пока женский голос в Her Wild and Wrecked Prayer тянул очередную фразу, а низкий мужской возникал под ней отдельными словами.

Пока проходила вторая машина, Вера могла выключить поворотник, отпустить тормоз и продолжить движение прямо. Когда встречная полоса опустела, причин не выполнить принятое решение больше не осталось.

Вера повернула руль. Grand Cherokee пересек встречную полосу и вошел в боковую дорогу. В правом зеркале мелькнул коричневый указатель, в центральном задержалась Р-257, по которой прошла машина, затем другая, за деревьями появился грузовик. Наконец, изгиб закрыл видимость федеральной трассы, и вместе с ним исчезло все движение.

Шум изменился настолько заметно, что Вера невольно прислушалась. На Р-257 музыка существовала поверх скорости, шин, встречного потока и воздуха, который тяжелые машины раздвигали вокруг себя. Здесь все это оборвалось, остались лишь салон Grand Cherokee, влажный асфальт и сосны по обеим сторонам.

Навигатор показывал еще три километра пути. Вера держала скорость чуть выше сорока. Покрытие позволяло больше, машина и подавно. Она не прибавляла.

Дорога поднялась между соснами, плавно повернула и снова выпрямилась. Под деревьями лежал старый снег, уже сероватый у стволов. Влажный камень проступал сквозь землю на склоне. Где-то справа рельеф уходил вниз, но Енисея больше не было видно.

Его отсутствие Вера заметила только через некоторое время. Еще недавно река то появлялась, то исчезала между стволами, оставаясь рядом даже тогда, когда ее закрывал лес. Теперь справа тянулись сосны, склон и серый камень. Впереди — еще один поворот.

На следующей дуге Вера поняла, что ждёт окончания композиции. Песня стала последней единицей времени, которая не имела отношения к навигатору. Пока женский голос тянул свою странную, тёмную молитву, а мужской время от времени отзывался снизу, можно было считать, что она ещё едет. Эта связь была нелепой, и Вера прекрасно это понимала, но всё равно слушала.

Цифра на экране неумолимо уменьшалась, но Вера уже не проверяла оставшееся расстояние. Лес вокруг ничем не выдавал близость кладбища. Те же сосны, тот же влажный асфальт, редкие пятна снега. Дорога изгибалась достаточно плавно, чтобы следующий участок был виден заранее, и всякий раз там оказывалось только продолжение дороги.

Her Wild and Wrecked Prayer вошла в более тихий фрагмент. Женский вокал опустился, стал ближе к обычной речи, хрипловатая неровность сделала его по-человечески уставшим. Мужской возник под последними словами, и голоса сошлись так тесно, что нельзя было услышать один, отделяя от другого.

Дорога снова повернула. Небо не изменилось, солнца не прибавилось. Но между стволами деревьев появилось больше пространства.

Нога сама ушла с газа. Grand Cherokee начал терять скорость.

Женский голос в динамиках поднялся, затем оборвался. В эту паузу Вера услышала шорох шин особенно отчетливо. Потом музыка вернулась, вместе с низким мужским ответом.

За соснами появилась каменная ограда. Она была именно такой, какой запомнилась: камень, тянущийся вдоль дороги, скрывающий все, что находилось за ним. Никаких могил, памятников или аллей отсюда не было видно. Только ограда и приближающийся въезд.

Her Wild and Wrecked Prayer продолжала играть. Теперь в музыке раздражало именно то, что она не менялась вместе с происходящим. Женский голос все так же тянул фразы, мужской отвечал ему из глубины, между ними оставались те же паузы. Композиции было безразлично, что дорога закончилась.

Машина замедлилась до скорости пешехода. На последних метрах Вера вдруг захотела, чтобы ворота остались закрыты. Желание оказалось настолько ясным, что она даже удивилась.

Закрытые ворота означали бы проблему, которую можно решить руками. Остановиться, выйти из машины, найти кнопку или охрану, проверить, куда обращаться. Возможно, вернуться в салон. Потратить пять минут. Десять. И все это время невозможность ехать дальше будет существовать отдельно от нее — металлическая, техническая, объективная. Можно будет ничего не решать.

Grand Cherokee докатился до въезда. Вера нажала на тормоз. Машина остановилась. За лобовым стеклом стояли ворота Белого Яра. В салоне женский голос продолжал тянуть последние строки Her Wild and Wrecked Prayer, а низкий мужской отвечал ему из глубины композиции. Дорога закончилась, но музыка этого еще не заметила.