Саквояж Веры появился на багажной ленте одним из первых. Она едва успела выйти из самолета, дойти до места выдачи, встать у металлического бортика и подумать, что задержка багажа была бы настоящим подарком. Потерянный саквояж дал бы ей стойку розыска, усталую сотрудницу аэропорта, бумажный бланк, право раздражаться нормальной пассажирской злостью. Можно было бы говорить не о Буровой, не о наследстве, не о мертвой Аграфене Матвеевне, а о ремне, бирке и том, что в сумке лежат личные вещи.

Ее багаж выехал третьим. Темный, мягкий, с чуть помятым боком, он послушно лежал на ленте и медленно приближался к ней, успев привыкнуть к новому имени на посадочном талоне. Вера быстро сняла его за ручку.

Мельников обнаружился у выхода из зоны прилета. Он не ходил, не смотрел на табло, не держал телефон у уха. Просто находился в стороне от людей с цветами, таксистов и встречающих родственников. Темное пальто, кожаная папка в руке, перчатки. Рядом с ним стоял молодой парень лет двадцати пяти. Высокий, широкоплечий, коротко стриженный, с лицом, которое легко забылось бы, если бы не разбитая когда-то переносица. Черная, без логотипов, кожаная куртка. Белые чистые кроссовки.

— Ольга Веселеновна, добрый день. — проговорил Мельников.

Вера ответила, не удивившись такому обращению.

— Добрый день, Антон Игоревич.

Парень в черной куртке взял из ее рук саквояж и развернулся к выходу.

— Кирилл, — с опозданием пояснил Мельников. — Водитель.

Кирилл кивнул, не оборачиваясь, и пошел дальше. Вера старалась не отстать. Адвокат шел рядом.

На улице оказалось холодно и мокро. Не так, как в Москве. Там мокрота расползалась по одежде, залезала в волосы, оставляла на коже неприятную городскую жирную пленку. Здесь холод был суше, резче, с запахом бетона, табака, топлива и снега.

У дверей аэропорта все выглядело обычным: трое мужчин курили, женщина в белой куртке пыталась удержать тележку с двумя чемоданами, а дальше, у перехода, водитель маршрутки ругался с охранником, требующим убрать машину.

На ближайшей парковке они подошли к большому черному внедорожнику Range Rover. Новый, высокий, полностью тонированный, с ровным чистым блеском посреди грязного мокрого снега. Кирилл убрал саквояж в багажник и открыл заднюю дверь.

Вера села справа, положив на колени сумку с документами. Мельников обошел автомобиль и сел слева от девушки. Двери мягко закрылись, отсекая шум аэропорта. В машине пахло новой кожей, холодным воздухом и чем-то дорогим, нейтральным, как в кабинетах, где не должно оставаться запаха посетителей.

— К Гольцу, — приказал водителю Мельников.

Эту фамилию Вера помнила хорошо. Гольц Павел Андреевич. Нотариус. Наследственное дело Буровой. Адрес был в одной из справок, между копией свидетельства о смерти Аграфены Матвеевны и коротким списком красноярских фамилий, которые Мельников счел нужным дать ей без объяснений. В ее московской квартире это имя было частью бумаги. Теперь к нему ехали.

Кирилл кивнул и выехал с парковки.

Всю дорогу Вера смотрела в окно. Сначала за стеклом шла дорога: широкий мокрый асфальт, белая разметка, отбойники, одинаковые выгнутые фонари, парковочные знаки и здание аэропорта, быстро оставшееся позади. Потом дорога выпрямилась, и вокруг стало пусто. Поля, темные лесополосы, редкие домики в стороне, длинные серые скаты крыш, низкие сопки на горизонте. Машин было мало, и черный Range Rover шел по трассе быстро и ровно.

Потом пустота начала заполняться. Пошли заправки, склады, боксы, вывески, мокрые остановки, люди в темных куртках. Серые дома подступали кусками: здесь девятиэтажка, там торговый центр, дальше гаражи, за ними снова открытое место и черная линия леса по холму. Красноярск не складывался в открытку. Он показывался частями, грубо и буднично: дорога, снег у обочины, красные огни светофоров, трубы, много воздуха между зданиями и горбатый темный край сопок за всем этим.

Москва встречала чужаков богатыми фасадами, пробками, огнями, шумом и уверенностью, что без нее никак нельзя. Красноярск выглядел так, словно ему все равно, какое впечатление он производит.

Потом между домами открылся Енисей. Он не мелькнул синей лентой, как это делают реки на картинках. Он лежал широкой темной холодной водой, и город стал ниже. На ближнем берегу тянулась набережная, дальше виднелась полоска островной поверхности, мостовые опоры, длинные пролеты, уходящие к другому берегу. За рекой стояли дома, развязки, серые кварталы, а выше — сопки, лесистые, темные, с неровной линией по небу.

Вода не просто украшала Красноярск. Она делала его отличным от других городов.

Нотариальная контора находилась в старом трехэтажном здании со светлым оштукатуренным фасадом. Первый этаж занимали аптека, салон оптики, маленькая кофейня и юридическая фирма с выцветшей вывеской. Отдельная дверь, находящаяся сбоку, вела к нотариусу. Табличка была темная, строгая, без позолоты и лишней помпезности: «Нотариус. Гольц П.А.».

Кирилл притормозил у здания, дождался, пока от тротуара отъедет белая машина, и поставил Range Rover на освободившееся место.

Вера взяла сумку с документами. Саквояж Кирилл даже не достал из багажника, и это оказалось понятнее любых объяснений. К нотариусу они заходили не устраиваться, не ждать и не обсуждать планы. Подписать, получить, ехать дальше.

В приемной нотариуса было тепло. Слишком тепло после улицы и машины. Пахло кофе, бумагой и полированной мебелью. За стойкой сидела молодая женщина в сером платье, с гладко убранными волосами и маленькими серьгами с белым жемчугом. На стойке лежали календарь, телефон, несколько ручек в тяжелой подставке и хрустальная вазочка с конфетами.

Секретарь подняла глаза и кивнула.

— Антон Игоревич.

Приветствие прозвучало вежливо, но без улыбки.

Потом секретарь посмотрела на Веру: лицо, глаза, сумка в ее руках.

Вера знала этот взгляд. Так смотрели на хрустальный шар и череп, стоявшие на столе колдуньи Аделаиды, клиенты. Они не просто видели предмет, а сверяли увиденное с ожиданием.

— Павел Андреевич вас ждет, — добавила молодая женщина.

Кабинет нотариуса оказался просторным и темным от дорогой солидной мебели. Большой стол, шкафы с папками, толстые книги за стеклом. На столе стоял тонкий монитор, развернутый в сторону нотариуса, и лежала плоская клавиатура.

Рядом с окном стоял высокий сейф. На подоконнике — фикус с мясистыми блестящими листьями, в тяжелом горшке. Вера посмотрела на растение дольше, чем на сейф. В кабинете все было ухожено с одинаковой сухой добросовестностью: бумаги, дерево мебели, растение.

Павел Андреевич Гольц поднялся из-за стола.

Невысокий, сухой, лет пятидесяти. Седые волосы аккуратно подстрижены, костюм темно-синий, красный галстук без рисунка. Узкое лицо, тонкие губы, светлые прозрачные глаза. На правой руке — кольцо из матового металла, простое и неприятно старое на вид.

— Антон Игоревич, — сказал он.

— Павел Андреевич.

Мужчины обменялись рукопожатием. Гольц сделал это так, как человек касается предмета, который обязан взять по процедуре, хотя не хотел бы держать дольше необходимого. Адвокат вел себя так, словно этого не заметил.

Потом нотариус повернулся к Вере.

Он не стал улыбаться. Не произнес ничего лишнего для найденной наследницы, вокруг которой уже четыре месяца шло наследственное дело. Просто посмотрел: лицо, глаза, снова лицо. На глазах девушки его взгляд задержался.

— Ольга Веселеновна, — наконец сказал Гольц.

Не вопросом.

— Павел Андреевич.

— Прошу.

Вера села в кресло напротив стола. Сумку поставила на колени. Мельников сел рядом, немного сбоку.

Гольц вернулся за стол.

— Ваши документы.

Она достала паспорт на имя Ольги Буровой, свидетельство о ее рождении, копию документов о смерти Веселены и те листы, которые Мельников велел держать сверху. Выложила все перед собой, затем подтолкнула к нотариусу.

Гольц надел очки. Проверял он долго: фотография, номер, дата выдачи, печати. Все это время Вера смотрела на его руки. Сухие пальцы. Ровные ногти. Часы на темном ремешке. Кольцо. Руки человека, который привык не торопиться.

Никакой магии не происходило. Не гас свет. Не холодело в комнате. Не шевелились бумаги. Нотариус не произносил формул и не касался кольцом печатей. После московской свечи, горевшей вниз головой, это отсутствие зрелища выглядело странным.

Потом нотариус придвинул клавиатуру, набрал серию и номер паспорта и ввел в систему. Проверка выглядела до смешного обычной: не свеча, не перстень, не черный камень, а государственная база, которая должна была подтвердить, что документ, выданный на имя Буровой Ольги Веселеновны, существует.

Ответ появился быстро. Гольц сверил экран с паспортом и посмотрел на Веру.

— Документы соответствуют материалам наследственного дела. Я признаю их действительными.

Мельников молчал. Вера тоже.

— Я задам несколько вопросов, — продолжил нотариус. — Отвечайте в пределах того, что вам действительно известно.

Это было сказано очень мягко. Вера не поверила. У людей, которые умеют задавать нужные вопросы, мягкость заменяет нажим.

— Вы ранее бывали в Красноярске?

— Нет.

— С Аграфеной Матвеевной Буровой лично встречались?

— Нет.

— Ваша мать поддерживала с ней связь?

— Нет.

Гольц записывал коротко, не поднимая головы.

— Веселена Павловна рассказывала вам о семье?

Вера на секунду опустила взгляд на край стола. На полировке обнаружилась тонкая царапина. Единственная заметная неровность во всем кабинете.

— Мать не любила говорить о Красноярске.

— О причинах отъезда она говорила?

— Нет.

— Об Аграфене Матвеевне?

— Только имя. Фамилия. Что ее мать осталась в Красноярске. Что у них плохие отношения.

Гольц поднял глаза.

— И все?

Вера выдержала паузу. Не долгую. Достаточную, чтобы ответ не показался выученным.

— Последние годы мать болела. Я знаю только то, что осталось в документах и ее отказ рассказывать больше.

Гольц посмотрел на нее еще несколько секунд.

Вера не добавила ничего.

Добавлять было опаснее, чем молчать. В кабинете Аделаиды она не раз вытягивала клиентов именно на своем правильном молчании. Человек произносил безопасную фразу, пугался паузы и начинал объяснять. В объяснении всегда появлялась щель. Через нее потом можно было зайти куда угодно.

Гольц не стал объяснять за нее. Он сделал пометку в своих записях и проговорил:

— Это ожидаемо.

Вера почувствовала, как внутри что-то облегченно сдвинулось: ничего не пришлось защищать.

— В обычной части процедуры препятствий нет, — сказал Гольц. — Но дело Аграфены Матвеевны не относится к простым.

— Павел Андреевич, — тихо произнес Мельников.

Гольц сначала молча дописал строку в своем листе, закрыл папку и только потом посмотрел на адвоката.

— Антон Игоревич, я помню ваши замечания к завещательным распоряжениям Аграфены Матвеевны.

— И?

— Они останутся при вас.

Мельников слегка улыбнулся.

— Вы не считаете их существенными?

— Я считаю существенным дело, которое веду. А ваши замечания — полезными. Иногда.

Последнее слово Гольц произнес ровно. Так ровно, что оно почти совсем не отличалось от вежливости.

Внезапно секретарь за дверью что-то уронила. Звук получился короткий и глухой.

Вера сидела неподвижно. Она не поняла, о каких замечаниях шла речь. Поняла другое: Мельников здесь не главный. Его слушали, пока это помогало делу. Остальное оставляли при нем.

— Сейчас нужно подать заявление о принятии наследства, — сказал Гольц. — Текст подготовлен.

Он достал лист и развернул к ней.

Вера взяла бумагу. Обычный плотный лист нотариального бланка. Черный печатный текст. Никакого запаха старой ведьмы, никакой тайной отметки, никакого предупреждения. Государство разговаривало своим языком: гражданка такая-то, умерла тогда-то, наследник такой-то, прошу принять.

Я, Бурова Ольга Веселеновна…

Вера читала медленно.

В самолете она много думала о деньгах Аграфены. Деньги были абстрактными и потому терпимыми. Их можно было мысленно делить, прятать, переводить отчиму, превращать в новую жизнь. Заявление о принятии наследства сделало все настоящим.

Гольц положил перед ней ручку. Металлическую, тяжелую, с темной вставкой у колпачка.

Вера расписалась: О. В. Бурова.

Рука не дрогнула. Это ей понравилось.

Гольц забрал лист, проверил подпись и поставил печать. Штамп опустился с глухим коротким звуком. Потом нотариус расписался сам.

Вера смотрела на край стола. До этой минуты ее роль держалась на паспорте, билете и Мельникове. Теперь к ней добавился нотариальный лист. Бумага ушла в папку, папка — в дело, дело — в порядок, который не интересовался, насколько хорошо человек спал ночью и свое ли имя вывел внизу страницы.

— Заявление принято, — сухо подвел итог Гольц.

Мельников ответил раньше, чем Вера придумала что сказать в ответ:

— Ольга Веселеновна хотела бы уже сегодня поселиться в доме Аграфены Матвеевны.

Вера посмотрела на паспорт, до сих пор лежавший рядом с нотариусом.

С момента прилета она хотела только одного: чтобы кто-нибудь, не связанный с Мельниковым, с Буровой и с Красноярском, назвал ее настоящим именем и спросил что-нибудь простое. Например, не замерзла ли она. Или есть ли у нее бронь в гостинице.

— Это ожидаемо, — кивнул Гольц.

Он не уточнил, действительно ли она этого хочет.

— Ключи у вас? — задал новый вопрос Мельников.

— Те, что Аграфена Матвеевна передала мне по акту.

— Остальные?

— Если остальные существуют, они будут указаны в ее описи имущества и найдутся в доме. Я отвечаю только за то, что принято на хранение.

Гольц поднялся и подошел к сейфу. Ввел код, повернул ключ, потом нажал что-то сбоку, под узкой металлической крышкой. Сейф открылся с маленькой задержкой, проверяя, достаточно ли оснований.

Нотариус достал металлическую коробку. Не старинную. Не красивую. Обычную серую коробку с потертым углом. Поставил на стол, открыл.

Внутри лежала связка ключей. Несколько современных, два длинных старых, один маленький плоский, электронный брелок и пластиковая бирка с выцветшим адресом.

Вера посмотрела на ключи. Они были слишком обычными. Такими открывают калитку, дверь, подсобку, шкаф с инструментами. Пока дом Аграфены Матвеевны оставался адресом в бумагах, его можно было держать на расстоянии. Связка ключей расстояние убирала. У дома появился вес, зубцы и холодный металл.

Гольц закрыл коробку и нажал на вызов селектора.

— Я поеду с вами.

Молодая женщина из его приемной принесла журнал. Вера расписалась еще раз — за получение ключей. Вторая подпись далась легче первой.

Когда они вышли из помещения офиса нотариуса, Кирилл стоял на тротуаре рядом с внедорожником. Он открыл для Гольца переднюю дверь автомобиля. Нотариус сел, поставив коробку с ключами на колени, и пристегнулся.

Вера дождалась, пока Кирилл откроет дверцу и для нее, и села на прежнее место. Мельников разместился слева.

— В «Сосны», — приказал адвокат водителю, когда тот взялся за руль. — К дому Аграфены Матвеевны.

Кирилл кивнул, не оборачиваясь, включил поворотник, и машина мягко тронулась от тротуара.