У Лопатиных на кухне пахло кашей, молоком и дымом. Дым тянулся от служебной формы Артема, хотя она висела в прихожей за закрытой дверью. Марина говорила, что это уже часть семейного имущества: вместе с ипотекой, детскими рисунками на холодильнике и пакетом для мусора под раковиной. Артем каждый раз обещал отнести куртку в химчистку. Потом случался выезд, дежурство, чужая кухня, чужой гараж, чужая проводка, которая решила умереть вместе с огнем, и куртка снова пахла так, словно в квартире ночевал маленький пожар.

Миша сидел за столом в своей любимой пижаме с динозаврами и ковырял ложкой рисовую кашу с молоком. На планшете без звука шевелился мультфильм, Марина разрешила на десять минут, потому что утро уже треснуло по всем швам, а до детского сада оставалось меньше часа. Ребенок был босой, с вихром на затылке, с серьезным лицом человека, который твердо решил отделить изюм от всего остального в каше. Светлые волосы у него пошли в Марину, только лежать красиво не соглашались ни при каких обстоятельствах. Глаза были отцовские, серо-зеленые, внимательные и упрямые даже над тарелкой каши. От Марины ему достался широкий рот и привычка выражать недовольство всем лицом целиком, от Артема — подбородок, который даже в его пять лет обещал проблемы.

— Не выбирай, — приказала Марина. — Ешь вместе.

Миша вздохнул.

— Изюм мокрый.

— Каша тоже мокрая.

— Каша должна.

Марина строго посмотрела на сына поверх кружки. У нее было лицо, которому улыбка шла слишком легко, и поэтому Марина редко пользовалась улыбкой без необходимости: светлые волосы, собранные наспех, ясные серо-голубые глаза, высокий лоб. Открытые черты, от которых родители первоклассников поначалу ждали мягкости, но быстро понимали ошибку. В тридцать она выглядела моложе своих школьных отчетов и родительских собраний. Это Марину раздражало. Люди охотнее спорили с женщиной, которая казалась солнечной, пока она не начинала говорить с ними голосом учительницы, уже видевшей все варианты детского вранья и большую часть взрослого.

Артем улыбнулся, но тут же убрал улыбку, когда жена перевела взгляд на него.

На столе между ними лежал телефон. Экран был темным. До этого он дважды загорался: сначала сообщение от сослуживца, потом короткая строка из семейного чата Лопатиных, где двоюродная тетка, обычно писавшая про давление, рассаду и скидки на сахар, сообщила, что самолет из Москвы сел. Внучка Буровой приехала.

Фраза была короткая, а кухня после нее стала тесной.

Марина не стала повторно открывать чат. Она и так знала, что там начинается: кто встретил, кто видел машину, правда ли Мельников, куда повезли, будет ли первым нотариус, почему Гордеевы молчат, кто поедет к дому у Енисея якобы случайно. В Красноярске любили делать вид, что новости распространяются сами, хотя каждый в нужный момент держал смартфон в руке.

— Миш, — сказала она, — доедай. Потом зубы.

— Я изюм есть не буду.

— Изюм тоже надо есть.

— Он как жук.

— Жуки полезные, — вмешался в разговор жены с сыном Артем.

Миша удивленно посмотрел на отца.

— Ты ешь жуков?

— На службе всякое бывает.

Марина со стуком поставила кружку на стол.

— Артем.

— Все, молчу.

Миша снова уткнулся в кашу. Дети быстро принимают странности взрослых, если странности не мешают им вытаскивать изюм из каши.

Марина встала, прошла к окну и поправила занавеску. На подоконнике стояли три горшка с толстянкой, стакан с карандашами и маленькая стеклянная банка с солью. Банку поставила мать Артема, когда Миша родился. Марина тогда спросила зачем. Свекровь ответила: «Пусть стоит». С тех пор банка стояла. Соль слежалась, крышка потемнела, но выбросить ее никто не решался.

Соль на окне. Красная нитка, пришитая к подкладке зимней куртки. Старые ключи в коробке из-под печенья. Черный пояс от дедовой дубленки. Две фотографии, которые не вешали на стену, но и не убирали далеко. Марина раньше злилась на эти вещи, считала их семейным хламом с претензией на силу. Потом родился Миша, и она сама поставила у порога маленькую миску с солью перед первым выходом с ребенком в поликлинику. Молодая ведьма быстро научилась не смеяться над защитой, даже самой слабой.

Смех вообще плохо сочетался с Лопатиными.

— Ты сегодня дома? — спросила Марина.

— До обеда. Потом надо будет в часть, — ответил Артем. — Если раньше не дернут.

— Сегодня дернут всех.

— Возможно.

Он говорил спокойно. Слишком спокойно для человека, который спал после последней смены только три часа и теперь смотрел на собственную кухню так, словно выбирал, что успеет вынести из огня первым.

Марина вернулась к столу.

— Мне не нравится это «возможно».

— Мне тоже многое не нравится.

— Артем.

Муж посмотрел на сына.

— Миш, сходи выбери футболку. С машинкой или с ракетой.

— Я кашу не доел.

— Оставь.

Миша быстро соскользнул со стула. Ложка звякнула о тарелку, босые пятки прошлепали по коридору. Вскоре из детской комнаты донесся звук выдвигаемого ящика, потом падение чего-то мягкого.

Марина дождалась, пока ребенок уйдет достаточно далеко, и только тогда сказала:

— Не смей делать вид, что все под контролем.

Артем откинулся на спинку стула. На нем была простая темная футболка, спортивные штаны, влажные после душа светлые волосы. В тридцать два он выглядел человеком, которого жизнь несколько раз била по лицу без личной неприязни, просто по ходу службы: крепкая шея, широкие плечи, светлая щетина, упрямый рот, нос с едва заметной неровностью, серо-зеленые глаза под тяжелыми веками. Красивым его можно было назвать только после паузы, сначала замечались сила, усталость и привычка не отходить от опасного места, если там еще кто-то остался. Сегодня это было особенно заметно.

— Под контролем ничего нет, — признал он. — Но есть понимание порядка действий.

— Это разные слова для одного самообмана.

— Нет. Самообман — это сказать, что ведьмы Буровы к нам больше не имеют отношения.

Марина нервно сжала пальцы на спинке стула. Она была учительницей младших классов и привыкла к детским голосам, жалобам родителей, отчетам, потерянным шапкам, дракам из-за дорогих маркеров и фразам «он первый начал». В школе она умела говорить так, что третьеклассники переставали спорить. Дома это удавалась хуже. Старые родовые договоры не укладывались в расписание, их нельзя было вынести в родительский чат и закрыть голосованием.

— Веселена сбежала тридцать лет назад, — сказала она.

— Да.

— Аграфена умерла.

— Да.

— Ольга выросла в Москве. Она может вообще не знать, кто такие Лопатины.

— Ей расскажут.

— Кто?

— Мельников. Гордеевы. Нотариус. Любая тетка с телефоном и семейной памятью до десятого колена. Все знают про контракт.

— Все знают слова, — не согласилась Марина. — Не все знают, что они значат.

— Для нас это хуже.

Артем взял ложку и провел черенком по краю стола, словно выравнивал невидимую линию. На среднем пальце у него темнел старый след от ожога, на запястье — тонкий шрам, про который Марина никогда не спрашивала. В семье Лопатиных хватало шрамов с понятными объяснениями и с такими, где объяснение только мешало спать.

— Раб Лопатин при Буровой должен быть обязательно, — сказал он. — Это знает весь город. Если Ольга войдет в дом Аграфены, ей очень быстро объяснят, как Лопатины связаны со старой фамилией. Спрятать сам контракт нельзя. Спрятать можно только Мишу.

Марина резко повернулась к нему.

— Значит, ты все-таки что-то решил.

— Я решил давно.

— Ты решил один.

— Нет, Марина. За нас решили раньше.

Она хотела ответить, но из комнаты донеслось Мишино бормотание: он разговаривал с ящиком, с футболками или с динозавром на пижаме. Марина выждала, пока голос снова ушел в невнятное напевание.

— Истинный раб Ольги Буровой — Миша, — сказала она одними губами.

Артем посмотрел на дверь и тоже приглушил голос.

— По договору — да.

Слово «раб» на этой кухне каждый раз звучало чем-то чужим, как принесенный с улицы грязный снег. Им хотелось не пользоваться. Его хотелось заменить: связанный, должник, человек рода, старое обязательство. В городе так и делали, когда говорили при посторонних. «Лопатины при Буровых», «старая служба», «родовой долг». Красивые слова не меняли главного: если Бурова отдавала приказ нужному Лопатину, тот исполнял. Не из уважения. Не из страха. Просто исполнял. Не мог не исполнить.

— Ты будешь изображать его? — спросила Марина.

— Буду.

— И ты думаешь, получится?

— Должно.

— Должно — плохое слово.

— Другого нет. В городе знают только общий контур договора. Ведьмы Буровы, колдуны Лопатины, древний контракт, должны быть хозяйка и ее раб. Тонкости никто не любит. Гордеевы знают больше остальных, но и они не читали этот договор. Им достаточно увидеть взрослого Лопатина рядом с Ольгой и решить, что все идет по старому порядку.

— А если Мельников что-то раскопал?

— Мельников может знать многое. Но он не Лопатин и не Бурова. И он из Москвы. Он не будет лезть в наши красноярские дела.

Марина медленно села напротив.

— Не говори загадками.

— Я говорю, как могу.

— Говори проще.

Артем кивнул.

— Если Ольга прикажет мне, я исполню. Все увидят то, что ожидают увидеть: Бурова распоряжается Лопатиным. Если она не увидит Мишу, не назовет его, не попросит, не велит, не поставит его в ситуацию, где он услышит от нее указания, у нас остается шанс.

— Поверье.

— Да.

— Не правило.

— Да.

Марина закрыла глаза. В семье Лопатиных это называли поверьем, потому что слово «надежда» звучало слишком голо. Если истинный раб ни разу не услышит приказ от своей Буровой, рабство не пойдет дальше по поколениям. Если соответствующая Бурова проживет и умрет, ни разу не получив послушания от правильного Лопатина, линия действия родового контракта сорвется. Так говорила свекровь. Так говорил Павел Лопатин. Так было записано на обороте старой фотографии, где чернила расплылись от воды или от чьих-то пальцев.

Никто не знал, правда ли это.

Но когда у человека есть ребенок, даже семейный миф становится инструкцией.

— А если поверье врет? — спросила Марина.

— Тогда мы хотя бы не сами подведем его под приказ внучки Аграфены.

Труба под раковиной коротко щелкнула. На лестничной площадке хлопнула два раза соседская дверь: сначала по-взрослому, потом по-детски, со звуком мелких шагов, ринувшихся следом. Обычный дом, обычное утро, люди уходят на работу и в сад, лифт скрипит между этажами. В такие минуты особенно трудно было поверить, что в аэропорту Емельяново сел самолет с женщиной, которая может одним словом сделать жизнь Миши продолжением родовой рабской истории.

— Мама знает, — сказала Марина.

— Твоя?

— Да. И не надо придумывать тараканов в подъезде, насекомых, простуду, ремонт батареи. Она знает про контракт. Не детали, но достаточно. Я скажу ей правду: Мишу надо держать у нее, потому что приехала Ольга Бурова.

— Она согласится?

Марина посмотрела на него так, что Артем замолчал.

— Она заслуженная учительница, ведьма в десятом поколении и моя мать. Конечно, она согласится. И если надо, сама придумает, почему Мише нельзя ходить в сад и почему его никто не видит во дворе.

— Хорошо.

— Не хорошо. Просто у нас еще один взрослый человек вместо одной глупой лжи.

Артем принял это молча.

Марина перевела взгляд на банку с солью. В детстве мать учила ее завязывать узел на нитке так, чтобы ребенок с температурой наконец уснул. Получалось через раз. Потом Марина выросла, стала презирать семейные полуспособности, как и мать когда-то, поступила в педагогический, вышла замуж за пожарного, у которого в роду оказался семейный договор с ведьмами Буровыми. И как-то незаметно снова начала держать в доме соль, нитки, старые булавки и слова, которые произносила только шепотом, потому что громко они звучали смешно даже для нее.

Смешное иногда было единственным, что оставалось между ее ребенком и бедой.

— Твой отец был рабом Аграфены, — проговорила Марина.

Артем кивнул.

— Был.

— А ты должен был перейти к Веселене.

— Да.

— Павел поэтому так поздно женился?

Артем медленно положил ложку на стол.

— Ты знаешь.

— Я хочу, чтобы ты сказал это вслух.

Он посмотрел на дверь коридора. Миша в комнате снова что-то уронил, потом сам себе строго сказал: «Аккуратнее». Артем дождался тишины.

— Отец не собирался заводить детей. Вообще. Он думал, что на нем все и закончится. Аграфена рано или поздно умрет, Веселена уедет, а Лопатины просто перестанут рождаться. Не красиво, зато чисто.

— И потом появилась твоя мать.

— Она появилась задолго до этого и была его любовницей много лет. Все знали, только делали вид, что не знают. Он не женился, потому что не хотел детей. Она соглашалась, потому что любила или потому что привыкла, я не знаю. А потом забеременела.

— Почти в сорок пять.

— В сорок четыре.

— После стольких лет.

— Да.

Марина смотрела на него.

— Ты думаешь, что это сделала Аграфена.

— Я знаю, что отец так думал.

— А ты?

Артем усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Я родился. Мне трудно быть беспристрастным.

Марина не улыбнулась.

— Она могла?

— Аграфена? Она многое могла. Сделать так, чтобы женщина на излете фертильности забеременела от нужного мужчины, — не самое страшное из того, что про нее известно.

— Твой отец женился.

— Да, сразу же, как узнал про беременность. Мать потом рассказывала, что он пришел с кольцом, документами и таким лицом, словно подписывает акт о приемке пожара после тушения. Свадьбу не играли, просто тихо расписались в ЗАГСе. Через полгода родился я.

— И Веселена успела дать тебе свои приказы до побега.

— Успела. Ей было около двадцати пяти, когда она сбежала. Мне — почти три. Мать говорила, я уже бегал по дому как щенок. Веселена приезжала к Аграфене редко, но, когда приезжала, меня ставили рядом. Не как человека. Как часть порядка. Принеси, подай, стой здесь, не трогай, иди за мной. Взрослая Бурова говорит маленькому Лопатину, что делать, а он послушно исполняет. Никто не считал это событием.

— А договор считал…

— Договору хватило одного слова.

Марина медленно провела ладонью по столешнице, стирая крошки в одну линию.

— Она понимала, что делает?

— Веселена? Она выросла в доме Аграфены. Там нельзя было совсем не понимать. Но одно дело знать, что Лопатины служат Буровым, и другое — думать о трехлетнем мальчике как о следующем рабе по договору. Думаю, ей было все равно. Она уже тогда собиралась бежать от матери.

— И все равно приказывала.

— В доме Буровой все делалось через приказ. Дверь открыть, чашку принести, собаку отвести, книгу не трогать, голову опустить. Для нее это был воздух.

Марина еще раз посмотрела на дверь коридора. Миша в комнате что-то напевал, слов было не разобрать.

— Потом она сбежала…

— Потом она сбежала. Веселена исчезла, не отдав мне приказа следовать за ней, а отец служил Аграфене до самой своей смерти. Моя связь осталась необорванной, но без госпожи рядом.

— И теперь появилась дочь Веселены.

— Внучка Аграфены, — поправил Артем. — Бурова, для которой по счету выходит Миша.

Марина вздрогнула от этой простой фразы. Не от неожиданности, она сама считала эти годы не хуже него. Просто вслух арифметика становилась грубее.

— Ты хочешь стать для нее ошибкой в счете.

— Да.

— Взрослый Лопатин, который все время рядом.

— Да.

— Чтобы никто не стал искать маленького.

— Чтобы никто не стал искать истинного раба.

Они помолчали.

Из комнаты послышался голос:

— Мам! Где футболка с ракетой?

Марина прикрыла на секунду глаза.

— Во втором ящике, справа!

— Там свитер!

— Под свитером!

Шуршание продолжилось.

Артем наклонился вперед.

— Слушай меня. Если Ольга Бурова отдаст приказ мне, город увидит то, что должен увидеть. Лопатины опять при Буровых. Старый договор проснулся, но держится на взрослом. На мне. Это плохо, но это можно выдержать. Я знаю, что делать с приказом. Как тянуть время, где лучше выполнять буквально, где нужно перехватывать.

— А если она случайно скажет что-нибудь Мише?

Артем промолчал.

Марина сама ответила:

— Тогда ваше семейное поверье уже не поможет.

Тишина после этой фразы стала такой плотной, что даже Миша в детской комнате, кажется, перестал шуршать. Потом радостно крикнул:

— Нашел!

Марина заставила себя выдохнуть.

Артем встал, налил воды из чайника в чашку, хотя чайник давно остыл. Не выпил. Просто подержал чашку в руках.

— Она не должна увидеть Мишу, — сказал он.

— Это я уже поняла.

— И не должна услышать его имя от чужих.

— Поэтому я позвоню маме.

— Сейчас?

— Через пять минут. Сначала он оденется.

— Марина.

— Что?

— Скажи ей без смягчений.

— Я не ты. Я умею говорить с женщинами без служебного героизма.

Он хотел возразить, потом передумал.

План был плохой. Все их планы на этот день были плохими, потому что хорошие надо было начинать пять лет назад, до рождения Миши, или тридцать лет назад, до побега Веселены, или еще раньше, когда Павел Лопатин решил, что его род нужно прекратить, а Аграфена решила иначе.

— А ты? — спросила Марина.

— Я поеду к дому Буровой, когда позовут.

— А если не позовут?

— Сделаю так, чтобы позвали.

— Зачем?

— Чтобы она увидела меня раньше, чем кто-то вспомнит про Мишу.

Марина смотрела на него долго.

— Ты хочешь сам пойти ей под руку.

— Да.

— Скажешь ей, что ты ее раб по договору?

— Только если без этого не обойтись. Сначала буду просто полезным. Привезти, открыть, вынести, показать щиток, проверить камины, найти ключи, отогнать любопытных. Что угодно. Пусть город видит: при Буровой должен быть Лопатин, и рядом есть взрослый Лопатин.

— Ты не обязан.

Артем поставил чашку.

— Ольге Буровой — действительно, нет.

— Ему — да.

Он кивнул в сторону комнаты.

Сын выскочил в коридор в футболке с ракетой, надетой задом наперед.

— Я сам оделся!

Марина посмотрела на вырез под горлом.

— Вижу. Иди сюда, космонавт.

Миша подошел, поднял руки. Марина сняла и развернула футболку, потом поймала за подбородок и быстро поцеловала в лоб. Ребенок фыркнул.

— Мам, я большой.

— Большие тоже умываются. И зубы чистят.

— Пап, скажи.

Артем подошел, присел перед сыном.

— Большие умываются быстрее маленьких.

Миша подумал.

— Я быстрее тебя.

— Проверим.

Ребенок умчался в ванную. Вода зашумела слишком сильно, поэтому Марина крикнула сыну, чтобы не открывал на полную.

Артем остался на корточках еще секунду. Потом поднялся.

— Видишь? — сказала Марина тихо. — Он не знает, что сейчас ты решаешь за него.

— Поэтому и решаю.

— Когда-нибудь он спросит зачем.

— Пусть спросит взрослым.

Марина не ответила.

В ванной что-то упало. Пластиковый стаканчик, судя по звуку. Миша сказал сам себе: «Ничего», с интонациями Марины. В обычный день она бы рассмеялась. Сегодня только провела ладонью по своим светлым волосам и пошла поднимать стаканчик.

Артем остался на кухне один. Он взял телефон и открыл сообщение тетки: «Самолет сел. Мельников встречает. Говорят, глаза как у старухи».

Ниже уже шли отклики: вопросы, восклицательные знаки, чужая радость от того, что страшное событие не касается их дома. Артем убрал чат с экрана, не отвечая.

Потом открыл контакты, нашел номер начальника караула. Подумав, нажимать на вызов не стал. Рано. Сначала сад, Марина, Миша. Сначала убедиться, что ребенок уедет из района, где любая ведьма могла вспомнить, что давно не видела Лопатиных.

На столе осталась тарелка с кашей. Изюм лежал отдельно, влажной темной кучкой у края.

Артем взял ложку, собрал изюм обратно в кашу, все отнес и выкинул в мусор, поместив тарелку в раковину. Вода ударила по фарфору, расплескалась на край мойки. Он машинально вытер лужицы полотенцем.

Из ванной донесся голос Марины:

— Артем, носки!

Он открыл сушилку, достал первые попавшиеся детские носки. Один с синим носком, другой с зеленым. Посмотрел, хотел заменить, потом оставил. Сегодня Миша мог пойти в разных носках. Пусть это будет самая заметная странность дня.

Когда Марина вернулась, он уже стоял у двери с носками в руке.

— Я отвезу вас к твоей матери после сада, — сказал он.

— Лучше прямо сейчас к ней.

— Сад пропустить?

— Сегодня — да.

Артем посмотрел на нее.

— Миша спросит почему.

— Скажу, бабушка соскучилась и испекла блины. Это не ложь, если я попрошу ее испечь блины.

— Логично.

— Я учительница. У нас вся жизнь держится на формулировках.

Она взяла телефон и набрала мать. Ждала недолго.

— Мама, Ольга Бурова все-таки прилетела, — сказала Марина без приветствия.

На том конце молчали несколько секунд.

— Да, — сказала Марина. — Та самая. Миша сегодня к тебе. Нет, не после сада, сейчас. Да, Артем привезет. Дверь никому не открывать, в окно не выставлять, во двор не выпускать. Если будут спрашивать — температура. Если будут свои — тоже температура. Мам, пожалуйста, без разговоров в подъезде.

Она слушала. Напряжение из лица постепенно ушло, но мягкости не прибавилось. Мать, по-видимому, отвечала правильно, но с претензиями.

— Спасибо, — сказала Марина. — И соль у двери обнови.

Она сбросила вызов.

— Что сказала? — спросил Артем.

— Сказала: «Наконец-то вы додумались».

— Похоже на нее.

— Еще сказала, что у нее блины будут через двадцать минут.

— Ведьма.

— Слабая, но быстрая.

Миша вылетел из ванной с мокрым рукавом и торжествующим видом.

— Я быстро!

— Очень, — сказала Марина. — Теперь носки.

Он взял носки, посмотрел на разные цвета.

— Они разные.

— Это мода, — возразил отец.

Миша недоверчиво прищурился.

— В саду скажу, что папа разрешил.

— Сегодня не сад, — сказала Марина. — Сегодня к бабушке.

Миша замер с одним носком в руке.

— Почему?

— Блины.

Ребенок подумал ровно столько, сколько требовалось порядочному человеку, чтобы сменить жизненные планы ради блинов.

— С вареньем?

— Если попросишь нормально.

— Я нормально прошу.

— Вот у бабушки и проверим.

Марина отвернулась к окну. На стекле отражалась кухня: стол, чашки, ребенок с носками, Артем в темной футболке, сама Марина — бледная, с рукой на занавеске. Обычная семья в обычной квартире.

Если не знать, какие слова нельзя произносить при ребенке.

Если не знать, что в город приехала женщина с фамилией Буровой.

— Мы справимся, — сказал жене Артем.

Марина посмотрела на его отражение, потом повернулась к настоящему лицу.

— Мы не справимся, если начнем врать себе.

— Тогда не будем.

— Ты ей не принадлежишь.

Артем взял со стола ключи от машины.

— Но это надо будет сыграть.

— Сыграть можно не все.

— Поэтому Миши рядом со мной не будет.

Из коридора сын крикнул:

— Я готов!

Он стоял в кроссовках, один шнурок развязан, зато с рюкзаком. Ракета на футболке смотрела правильно, вверх, но носки были разные, волосы снова торчали на затылке.

Марина подошла, завязала шнурок, слишком крепко дернула узел.

— Не больно?

— Нет.

— Куртку.

Миша начал одеваться, рука попала не в тот рукав. Артем молча помог сыну.

Перед выходом Марина задержалась у кухонного стола. Взяла банку с солью, открыла, достала щепотку и провела тонкую белую линию у порога.

Миша тут же заметил.

— Это зачем?

— Муравьи, — пояснила Марина.

— У нас нет муравьев.

— Вот поэтому и нет.

Миша спорить не решился, только шмыгнул носом.

Артем открыл дверь: с лестничной площадки на Лопатиных пахнуло холодом и чужим завтраком. Миша шагнул первым, подпрыгивая на месте.

— Пап, а вечером ты от бабушки меня заберешь?

Артем посмотрел на Марину.

— Постараюсь.

— А если пожар?

— Тогда мама.

— А если у бабушки блины закончатся?

— Тогда придется спасать бабушку.

Миша засмеялся.

Все трое вышли из квартиры. Артем закрыл дверь на два оборота, потом еще раз дернул ручку. Ключ в замке провернулся туго, как всегда. На секунду задержал ладонь на двери. Марина увидела и поняла, что он ставит охранный знак.

— Пойдем, — сказала она.

Они пошли к лифту. Красноярск уже встречал кровь рода Буровых. А здесь, на лестничной площадке обычного многоквартирного дома, Лопатины пытались сделать так, чтобы у этой наследницы старой ведьмы как можно дольше был только один раб. Ненастоящий.