Двойной щелчок часов еще не успел раствориться в тишине холла, когда Вера поднялась из-за острова. Тело опередило решение. Ладонь соскользнула со столешницы, бедро задело за край барного стула, и тот отъехал по плитам пола с тяжелым скрипом. Кофе в чашке качнулся и выплеснулся на блюдце, но девушка уже вышла из кухни, продолжая сжимать в руке смартфон.

Мансарда.

До сих пор она оставалась последним этажом в ее списке мест для обыска. Туда Вера хотела подняться после гардеробной, остальных комнат, гаража и оранжереи. Но такой порядок имел смысл, пока впереди существовали недели. Теперь у Веры не было даже следующего дня. Теперь требовалось не искать, а угадывать.

В гардеробной хранилось то, чем Аграфена активно пользовалась: одежда, обувь, украшения, сумки, вещи, подходящие для определенного платья или поездки. Жаба с монетой могла лежать там просто потому, что старая ведьма могла положить ее куда угодно. Но если статуэтка относилась к предметам, которые Аграфена не держала возле себя постоянно, на мансарде вероятность должна быть выше.

Возможно. Это предположение ничего не гарантировало. Оно лишь сделало один путь интуитивно чуть менее безнадежным, чем другой.

Вера побежала вверх по лестнице. Свет послушно включался, но с запаздыванием. Дом не был рассчитан на девушку, которая несется по лестнице, потому что меньше, чем через восемнадцать часов, ее могут убить.

На втором этаже Вера свернула в дальний конец коридора. Последний лестничный марш она видела и раньше, но каждый раз проходила мимо. Он уходил под высокий скат крыши так же основательно, как и остальные лестницы дома: широкие ступени, перила, мягкая подсветка у стены. Ничего чердачного. Никакого люка, стремянки или узкого прохода, за которым можно ожидать несколько пыльных коробок.

На самом верху лестница закончилась площадкой перед закрытой массивной дверью. Вера нажала на ручку и толкнула. Как и везде в этом доме, оказалось не заперто.

Сначала девушка увидела только темноту, прорезанную бледными прямоугольниками мансардных окон. Потом сработал датчик. Загорелся свет возле входа, следом еще один, дальше — следующий. Освещение постепенно уходило в глубину, и с каждым новым светильником конец помещения отодвигался.

Она остановилась на пороге.

По площади мансарда не уступала ни первому, ни второму этажу дома. Скаты крыши уменьшали высоту лишь по краям огромного помещения. В центре потолок поднимался как на обычном этаже, но пересеченный массивными балками. Широкий проход тянулся вперед, расходился между шкафами и мебелью, исчезал за внутренними рядами и снова появлялся ближе к дальним окнам. Пространство продолжалось вправо и влево от входа, полностью заполняя объем.

Вещей здесь оказалось еще больше, чем в гардеробной. Это быстро стало понятно, хотя взгляд девушки еще не успел разобрать ни одного предмета целиком. Стекло, дерево, металл, ткань, позолота накладывались друг на друга, создавая слишком сложную картину.

Вера сделала несколько шагов вглубь, и отдельные части наконец начали приобретать форму.

Вдоль ближайшей стены стояли кресла разных времен. Среди них были тяжелые, с резными спинками и потемневшей толстой кожей. Легкие, на тонких изогнутых ножках и обитые шелком. Низкие, глубокие, рассчитанные на женщину в одежде с турнюром или фижмами. Между ними теснились столики, секретеры и бюро. На широких поверхностях имелись часы, чернильницы, письменные приборы, подсвечники, табакерки, лупы и шкатулки.

Картины хранились в вертикальных деревянных секциях, отделенные друг от друга мягкими прокладками. Пустые рамы стояли отдельно, так, чтобы резьба и позолота не соприкасались. Свернутые ковры лежали на низких подставках и не касались пола. Фарфор занимал закрытые витрины. Серебряные предметы были собраны в другом ряду. За стеклом темнели украшения, печати, веера, гребни, монеты, медали, маленькие ножи, флаконы и вещи, назначения которых Вера не могла определить даже приблизительно.

Ничего не лежало случайно.

На обычном чердаке половину содержимого можно выбросить: пустая коробка, сломанная мебель, старая техника, одежда, которую никто не носит. Здесь каждый предмет прошел очистку и размещен либо отдельно, либо включен в аккуратно собранную группу. К каждому шкафу или витрине оставили проход. Крышка каждого сундука или короба была свободной и их можно открыть в любой момент.

Порядок не уменьшал объем. Он делал его окончательным.

Мансарда напоминала лавку старьевщика, который отличался болезненной аккуратностью и никогда не складывал новый товар поверх старого. К этой лавке добавили антикварный магазин, а затем превратили все в частный музей, только забыли таблички, опись и сотрудников, способных объяснить, что именно хранится за каждым стеклом и на каждой полке.

Вера медленно прошла вперед. Воздух был сухим и теплым. Пахло старой бумагой, воском, полированным деревом и тканью, слишком долго пролежавшей в закрытом пространстве, но не успевшей отсыреть. Где-то за шкафами ровно работала вентиляция. Пыли почти не было. На темных поверхностях не было светлых следов, по которым можно понять, что предмет недавно передвигали. Дом сохранял имущество Аграфены так же тщательно, как сохранял ее спальню.

Любая вещь, находящаяся в мансарде, существовала отдельно и могла скрывать что угодно. У часов открывались задние крышки. У письменных приборов имелись тяжелые основания. Шкатулки содержали футляры, футляры — мелкие предметы. У старой мебели были ящики, внутренние отделения и деревянные стенки, толщину которых требовалось проверять. Статуэтка действительно могла тут находиться.

Вера заставила себя смотреть на ближайшие предметы. Иначе взгляд все время уходил дальше, туда, где за одним рядом обнаруживался следующий.

Первая линия витрин была заполнена мелкой пластикой. За стеклом стояли животные, птицы, человеческие фигуры и существа, составленные из частей, которые в природе не должны были принадлежать одному телу. Камень, бронза, дерево, фарфор, мутное стекло, металл с остатками позолоты. Среди них могли находиться десятки предметов, которые следовало взять в руки и рассмотреть со всех сторон. Материал и цвет статуэтки Мельников назвал предположительно, поэтому внешний вид позволял лишь заметить возможное совпадение, но не исключить все остальное.

За первой витриной стояла вторая, шире и выше. За ней — третья. Дальше ряд поворачивал и продолжался вдоль прохода. По другую сторону находились закрытые шкафы с глухими дверцами. Низкие ящики занимали пространство под окнами. На комодах стояли шкатулки и футляры, каждый достаточно большой, чтобы скрывать небольшую тяжелую вещь.

Чтобы проверить хотя бы одну витрину, придется вынуть предметы, осмотреть полки и заднюю стенку, затем вернуть все точно на прежние места. Чтобы проверить один комод, нужно открыть каждый ящик, а потом — каждую коробку внутри него. Мебель здесь не просто занимала пространство. Она содержала новый объем, заполненный другими вещами.

Вера посмотрела налево и остановилась. Книжные шкафы: старое, почти черное дерево, тяжелые резные карнизы, волнистое стекло, в котором свет ломался и делал корешки книг неровными. За дверцами тесно стояли огромные фолианты в потемневшей коже, рукописи, папки, футляры и коробки. Некоторые книги были слишком высокими и лежали горизонтально. На корешках сохранились металлические накладки, застежки и остатки золотого тиснения.

Возможно, это была библиотека Шварцгестов. Та самая, которую молодая Аграфена забрала целиком, до последнего фолианта. Мысль появилась и тут же утратила значение. В другое время Вера остановилась бы, попыталась разобрать надписи на корешках и представить, сколько лет этим книгам. Сейчас она видела только объем.

Чтобы проверить пространство внутри первого шкафа, придется вынуть книги. Каждую. Некоторые выглядели настолько тяжелыми, что их придется поднимать обеими руками. Потом осмотреть полки, заднюю стенку, коробки и футляры, затем вернуть тома, разместив в прежнем порядке. Оставался еще вопрос, можно ли вообще без последствий трогать эти застежки и переплеты.

Вера перевела взгляд на следующий шкаф, потом на третий. Ряд уходил дальше. За книжными шкафами стояли сундуки. За сундуками — комоды. Еще глубже поблескивало стекло новых витрин. Между ними виднелись ширмы, стеллажи, еще картины и высокая мебель с глухими дверцами. Каждая дверца скрывала полки. Каждый ящик мог содержать коробки. Каждая коробка — десятки небольших вещей.

Вера повернулась вокруг себя. При движении пространство не складывалось в понятную схему. Напротив, открывались проходы, которых она сначала не заметила. Под скатами крыши продолжались низкие секции. За центральными шкафами обнаруживались новые ряды. В дальнем конце мансарды предметы уже плохо различались, но стеклянные поверхности отражали свет, подтверждая, что и там все заполнено.

Гардеробная на бумаге была одной комнатой. На деле Вера несколько дней двигалась вдоль шкафов, полок и витрин и все еще не дошла до конца. Мансарда — еще плотнее уставлена. Здесь нельзя заранее определить даже порядок поиска. Начать со статуэток означало пропустить шкатулки. Начать с ящиков — оставить без внимания витрины. Проверить все по часовой стрелке не получится: проходы разветвлялись, мебель образовывала отдельные участки, а за каждым из них обнаруживался следующий.

Вера достала телефон: 06:17. Девять минут после разговора.

За это время она успела подняться наверх и пройти несколько десятков шагов. Не открыла ни одной дверцы, не выдвинула ни одного ящика, не подняла ни одной вещи.

До полуночи она не успеет обыскать мансарду. Даже если не будет есть, не станет отвечать на звонки и ни разу не сядет. Даже если перестанет возвращать предметы на прежние места и начнет сваливать все на пол, рискуя что-нибудь разбить или повредить. Она все равно не успеет.

Вера опустила телефон.

Нужно начать хоть с чего-то. Не смотреть дальше и не оценивать всё помещение — открыть одну дверцу, проверить одну коробку, потом следующую. И надеяться на свою удачу.

Девушка подошла к ближайшему комоду и взялась за ручку верхнего ящика.

Пальцы соскользнули. Вера посмотрела на руку. Та дрожала. Сначала едва заметно. Потом дрожь усилилась и перешла в запястье.

Она сжала пальцы.

Не помогло.

Воздух вошел в грудь слишком коротко и остановился под ключицами. Вера вдохнула еще раз, стараясь сделать движение медленным и глубоким. Ребра раздвинулись, но ощущение вдоха не появилось. Будто воздух оставался во рту и горле, не доходя туда, где должен был превратиться в дыхание.

Она знала: нужно выдохнуть.

В кабинете Аделаиды люди иногда начинали задыхаться. Женщины хватались за грудь, повторяли, что сейчас умрут, пытались сделать все более глубокий вдох и только сильнее пугали собственное тело. Вера заставляла их медленно выпускать воздух, смотреть на один предмет, чувствовать ногами пол, называть то, что находится вокруг.

Она уперлась ладонью в комод. Под пальцами было гладкое дерево. Теплое. С тонкой трещиной в лаке возле края.

Комод. Рядом стеклянный шкаф. Напротив кресло. На полу ковер. За окном сосны.

Все предметы оставались на местах. Опасность тоже.

Вера медленно выдохнула, но тело тут же потребовало новый вздох. Воздух ворвался коротким болезненным рывком. Сердце ударило сильнее. Следующий удар пришел почти одновременно с первым, потом еще один, и вскоре отдельный ритм исчез. В груди появилась непрерывная тяжелая дрожь, отдававшая в горло и виски.

Она отняла руку от комода.

Проход между шкафами стал уже.

Вера видела, что расстояние не изменилось. Ковровая дорожка шла прямо, витрины сохраняли ровные промежутки. Но стекло приближалось, отражения множились, темные шкафы с обеих сторон закрывали пространство, оставляя ей все меньше воздуха.

Она отступила и задела боком низкий столик. На нем тихо звякнул металл.

Вера резко повернулась. Маленькая ложка качнулась на краю серебряного блюдца, коснулась его еще раз и замерла.

Ничего не разбилось. Но сердце уже не поверило.

Ноги перестали держать, и Вера опустилась на пол, сначала попытавшись присесть, потом просто съехав спиной по стенке сундука. Край ударил под лопатку. Боль появилась и моментально потерялась среди остальных ощущений.

Она потянула ворот футболки, хотя тонкая ткань не касалась горла.

— Я не хочу умирать.

Слова вышли вместе с коротким выдохом и прозвучали так тихо, что их тут же поглотили ковры, книги и старая обивка.

Вера вздохнула снова. Воздуха не хватило.

— Я не хочу.

Слезы выступили неожиданно. Одна горячая капля прошла до губ, другая сорвалась с подбородка на футболку. Вера вытерла лицо ладонью, но через несколько секунд щеки снова стали мокрыми.

— Я не хочу умирать.

Теперь голос сорвался. Она прижала ладонь к груди, словно могла остановить частые удары физическим усилием. Другой рукой вцепилась в край сундука. Пальцы плохо чувствовали дерево.

В мансарде никто ее не видел. Не требовалось удерживать лицо Хелы, следить за положением плеч, прятать страх от Мельникова, Гордеевых или Лопатина. Некому было решить, что Ольга Бурова слишком легко испугалась для ведьмы. Или требовать от Веры Мироновой более убедительной игры наследницы Аграфены.

Тело воспользовалось этим. Вера заплакала. Громко, с болезненными всхлипами, после которых дыхание становилось еще короче. Она пыталась остановиться, втянуть воздух через нос, медленно выдохнуть, но нос заложило, горло сжималось, и каждая новая попытка только подтверждала, что она не может дышать.

Она не хотела умирать. Не здесь. Не в доме Аграфены. Не среди вещей женщины, которой притворялась. Не после недоеденного бутерброда, оставленного на кухне, и звонка человека, уже подготовившего объяснение ее смерти.

После полуночи Мельников получит право сделать то, чем угрожал.

Он покажет настоящую Ольгу. Назовет Веру мошенницей. В Красноярске появится простая и удобная версия, в которой Антон Игоревич тоже оказался обманут, а Вера сама проникла в дом, получила доступ к деньгам, узнала о колдунах, ведьмах и семейных договорах.

Кто-нибудь приедет.

Эта часть представлялась хуже всего. Не лицо и не конкретная машина, а звук открывшейся внизу двери. Шаги в холле. Человек, который знает, где ее искать, и не собирается долго разговаривать.

Вера зажала рот ладонью, но всхлип все равно прорвался между пальцами.

Отчим станет звонить. Сначала решит, что она занята. Потом обидится, что Вера не перезвонила. Через день начнет беспокоиться. У него не было адреса дома. Не было настоящего имени заказчика. Только Красноярск, короткая работа и несколько слов, которые она выбрала так, чтобы не пришлось отвечать на лишние вопросы.

Он будет искать ее среди обычных людей. А обычным людям ничего не расскажут.

Вера согнулась, прижавшись лбом к коленям, но потом тут же выпрямилась, потому что в таком положении стало еще труднее дышать.

Что сделают с телом?

Мысль пришла сама, вслед за осознанием близкой смерти. Если тело вообще останется. Если его не сожгут, не спрячут и не уничтожат способом, о котором Вера даже не знает. Мельников говорил: проблему закроют на месте. Так говорят о двери, документе или ошибке в договоре, а не о женщине, которой после смерти требуется могила.

Могила.

За этим словом возникло кладбище. Не московское, где лежала мать. В памяти проступили темный камень, снег, лиственницы и просторные террасы Белого Яра.

Аграфена.

Вера открыла глаза. Перед ней стоял старинный книжный шкаф. Волнистое стекло отражало часть лица: мокрую щеку, темные волосы, один ярко-зеленый глаз, второй — почти черный. За отражением теснились фолианты.

Белый Яр привел не к смерти вообще, а к могиле Аграфены.

Вера уже стояла возле нее. Тогда она ничего не попросила.

Мысль появилась спокойно, и этим отличалась от всего, что происходило внутри девушки последние минуты.

Ничего не попросила.

Она приехала, положила цветы, произнесла несколько слов и молчала. Даже возле могилы продолжала думать о том, как должна выглядеть внучка Буровой, что увидит Лопатин и какое значение остальные придадут каждому жесту.

Просьбы не было.

Тогда Вера считала, что справится.

Она убрала ладонь от рта. Дышать по-прежнему было трудно, но между короткими вдохами появились паузы.

Почти все рассказы о ведьмах Буровых были устроены одинаково. Вера видела в них людей, сделку, цену и последствия.

Теперь порядок неожиданно стал виден целиком. К Буровым приходили, когда больше никто не мог помочь. Их о чём-то просили, они исполняли желание и лишь потом брали оплату.

Вера медленно выпрямилась и прислонилась затылком к сундуку. Сердце все еще билось слишком часто, но удары снова начали отделяться друг от друга.

Сейчас ей тоже никто не может помочь.

Мельников требовал статуэтку. Гордеевым нельзя было показать настоящую Веру. Лопатину невозможно рассказать правду. Отчим находился в Москве и у него давление, плохие зубы и проблемы с суставами.

А обычный поиск, который еще утром казался тяжелой, но обычной работой, закончился на этой мансарде. Не потому, что статуэтки здесь не было. Она могла лежать в ближайшем ящике. Но с тем же успехом могла находиться в последнем шкафу на дальнем конце полного этажа. В гардеробной. В гараже. Среди растений в оранжерее. В любой вещи, которую Вера не успеет открыть до полуночи. Надежда на поиск оставалась математической возможностью, а не выходом.

Вера посмотрела на фолианты. Молодая Аграфена забрала библиотеку Шварцгестов в оплату за исполненную просьбу. Если за стеклом действительно стояли эти книги, доказательство правильности ее догадки находилось перед ней: ведьма сначала сделала невозможное, а потом взяла свое вознаграждение.

— Вы умерли, — прошептала Вера.

Голос звучал хрипло.

Могила была настоящей. Земля, дата на временной стеле, холодный воздух Белого Яра. Вера видела все сама.

Но Мельников сказал, что ходят слухи: такая могущественная ведьма могла не умереть, а начать свою очередную скверную игру.

Тогда эта фраза показалась удобной частью легенды. Чужим суеверием.

Но за последние дни чужие суеверия слишком часто оказывались описанием реальности. Вера находилась в доме, куда ее пропустила защита старой ведьмы. Скрытый Красноярск принял самозванку за наследницу. Настоящая Ольга нашлась именно теперь, когда Вера успела войти во все нужные двери и увидеть больше, чем разрешено обычному человеку. Статуэтка оставалась где-то среди имущества Аграфены, а единственный человек, уверенный, что она существует, отказывался объяснить, с чего это он так решил.

Если старая ведьма действительно начала свою очередную игру, Вера уже была ее частью.

Глупость.

Она знала.

Ехать на кладбище вместо того, чтобы продолжать поиск. Тратить время на разговор с мертвой женщиной. Надеяться на ответ после того, как годами зарабатывала на людях, готовых платить за слова покойников.

Но разумный путь лежал перед ней. Стеклянные шкафы с фолиантами. Витрины. Комоды. Сундуки. Полный этаж вещей, каждая из которых могла потребовать отдельной проверки. И разумный путь заканчивался сегодня в полночь.

Веру могло спасти только чудо. Если чудеса Буровых имели цену, она хотя бы получит возможность ее услышать.

Вера подняла лежавший рядом телефон. На экране было 06:26. Восемнадцать минут исчезли.

Она встала, держась за край сундука. Колени дрожали так сильно, что сначала пришлось перенести вес на руки. Потом ноги все-таки удержали. Пол перестал уходить в сторону, стеклянные шкафы вернулись на свои места, проход снова стал достаточно широким.

Вера посмотрела на мансарду. Отсюда по-прежнему было трудно разглядеть предметы, стоящие на дальнем конце огромного помещения. Свет лежал на стекле, темном дереве, металлических краях. Все сохраняло порядок, который пережил хозяйку и спокойно переживет девушку, сидевшую несколько минут на полу между шкафами.

Она развернулась к двери. Сначала пошла быстро, потом побежала.

Датчики выключали свет за спиной. Мансарда исчезала участками: витрины, кресла, картины, старинные книжные шкафы. Последним в темноте растворилось волнистое стекло, за которым могла стоять библиотека Шварцгестов.

На лестнице Вера едва не пропустила ступень. Ухватилась за перила, ударившись пальцами под пластырями о дерево, и продолжила спуск. Ей не требовалось обдумывать дорогу. Белый Яр уже существовал в голове как единственное место, где еще не прозвучал окончательный отказ.

В свою спальню она вошла, не закрывая дверь. Открытый саквояж лежал на багажной скамье. Возле кровати оставалась зарядка, на кресле — одежда. Собственные вещи Веры занимали так мало места, что их можно было собрать за несколько минут и унести из дома, где все остальное принадлежало другой женщине.

Она стянула футболку через голову. Ткань зацепилась за волосы, и Вера дернула сильнее, не пытаясь освободить пряди аккуратно. Домашние брюки остались возле кровати.

Черная одежда нашлась быстро. Вера оделась так же, как во время своей первой поездки к старой ведьме. Тогда все черное было частью правильно выбранного вида: от ботинок до перчаток. Сейчас повторение избавляло от необходимости думать.

Пальцы все еще плохо слушались. Застежка на джинсах дважды выскользнула. Рукав свитера вывернулся внутрь, и Вера несколько секунд пыталась просунуть ладонь, прежде чем поняла, что делает не так. Пришлось остановиться, закрыть глаза и дождаться, пока дрожь ослабнет настолько, чтобы расправить трикотажное полотно.

Волосы она снова стянула в обычный хвост.

Зеркало показало заплаканное лицо. Веки покраснели, на щеках остались неровные пятна, ресницы слиплись. Разные глаза выглядели слишком яркими на бледной коже.

Для могилы это не имело значения.

Вера надела пальто. Черные перчатки сунула в карман: края пластырей отсырели, и натягивать поверх них тонкую кожу пока не стоило.

Настоящее водительское удостоверение находилось во внутреннем отделении саквояжа.

Она расстегнула молнию и достала пластиковую карточку. На фотографии у Веры были одинаковые серые глаза. Настоящее имя, настоящая дата рождения, настоящая подпись. Документ, бесполезный против Мельникова и красноярских колдунов, все еще давал право управлять машиной. Большего от него сейчас не требовалось.

Вера убрала права во внутренний карман пальто, забрала смартфон и вышла из спальни.

На первом этаже часы сделали очередной двойной щелчок. Звук встретил ее на последних ступенях и прошел через холл так же спокойно, как раньше. Дом не знал, что теперь Вера считает не секунды до полуночи, а время до могилы Аграфены.

Она взяла ключ от входной двери. Тяжелая створка открылась навстречу холодному воздуху. За окнами уже светлело. Небо между верхушками сосен стало серым, но фонари вдоль дорожек еще горели, оставляя на снегу бледные желтые участки.

Вера вышла на крыльцо.

Холод быстро стянул мокрую после слез кожу. Первый вдох на улице оказался болезненным, зато воздух наконец дошел до конца, наполнил грудь и остался там столько, сколько требовалось.

Она закрыла дверь и повернула ключ. Замок сработал тяжело, несколькими последовательными движениями внутри створки. В доме остались недоеденный завтрак, открытая мансарда, гардеробная и часы, продолжавшие отнимать время.

Девушка убрала ключ в карман и направилась к гаражу. Дорожка петляла между соснами. Длинного здания отсюда еще не было видно, только темный промежуток между стволами обозначал направление. Снег под ботинками ломался тонкой коркой.

Вера Миронова собиралась ехать в Белый Яр под своим именем и просить мертвую ведьму оставить ее в живых.