На следующий день в шесть утра Вера сидела за кухонным островом, ела бутерброд и пила кофе.

За окнами еще было темно. Наружные фонари освещали только ближайшую часть участка: дорожку, нижние ветви сосен и тонкий слой снега, успевшего прикрыть землю. Дальше стекло становилось зеркалом. В нем виднелась кухня, пустая и слишком просторная для одного человека, чашка возле локтя и сама Вера: волосы стянуты резинкой, на пальцах — тонкие полосы пластыря, наклеенные на ночь, на теле — очередная тонкая футболка, привезенная из Москвы.

Кофе получился очень горячим, поэтому девушка ждала, пока чашка перестанет обжигать кожу. После завтрака она собиралась вернуться в гардеробную. На эту среду Вера не оставила себе ничего другого: никаких поездок, встреч и разговоров. Только шкафы, ящики, коробки и вещи Аграфены, пока следующий проход наконец не окажется позади.

Смартфон лежал возле тарелки экраном вниз. Когда он зазвонил, Вера вздрогнула и едва не опрокинула чашку с кофе. Звук оказался слишком громким для раннего часа и пустого дома. Он ударился о камень острова, прошел по кухне и вышел в холл, где смешался с двойным щелчком напольных часов.

Вера вернула бутерброд на тарелку, вытерла пальцы салфеткой и взяла аппарат. На ожившем экране проявилось название контакта: «Мельников». Под именем стояло время: 06:01. В Москве сейчас было два часа ночи. Значит, что-то срочное. Эта мысль появилась раньше, чем Вера успела решить, стоит ли брать сейчас трубку, и холодом легла под ребра. Девушка включила громкую связь и приняла вызов.

— Слушаю.

— Доброе утро, Вера Сергеевна.

Голос Мельникова звучал обычно. Никакой сонной хрипоты, торопливости или напряжения. За ним не было слышно ни улицы, ни машины, ни работающего телевизора. Только слабый ровный шум связи, по которому невозможно определить, откуда он звонит.

Вера положила аппарат на столешницу кухонного острова. Прямоугольник экрана оказался между чашкой и тарелкой, и голос адвоката пошел прямо из камня.

— Доброе утро, Антон Игоревич.

— Статуэтку нашли?

Вера посмотрела на свои руки. Пластыри на пальцах держались плохо, под белыми краями виднелись подсохшие царапины.

— Еще нет.

— Какую часть дома уже обыскали?

Вопрос звучал просто, но честной цифры ответа не существовало. Можно посчитать по этажам, комнатам или площади. Но ни один способ не учитывал количество вещей внутри. В гардеробной Аграфены Вера провела несколько дней и все еще не дошла до конца. На словах — одна комната. На деле — отдельный дом, построенный из шкафов, полок, витрин и чужой аккуратности.

— Около одной трети.

Она ожидала уточнения. Что именно проверено. Насколько тщательно. Почему так мало. За короткую паузу Вера успела приготовить ответы на все три вопроса и ни один не собиралась произносить без необходимости. Мельников ограничился одним словом:

— Плохо.

Вера раздраженно отодвинула тарелку. Фарфор скользнул по камню с сухим шорохом, который в тишине прозвучал почти как возражение.

Мельников знал размеры дома. Видел комнаты, цоколь, лестницы, мансарду. Напоминать об этом означало сообщить ему то, что он уже учел и счел несущественным. Вера проглотила готовую фразу вместе с оставшимся во рту куском. Хлеб внезапно стал сухим настолько, что пришлось сделать усилие.

Из кофеварки донесся тихий внутренний щелчок. Машина закончила поддерживать температуру и перешла в режим ожидания.

— У меня есть новости, — сообщил Мельников.

Вера потянулась к чашке с кофе. Пальцы легли на ручку, но поднять ее она не успела.

— Завтра в двенадцать сорок пять в Емельяново сядет самолет из Москвы. На нем прилетит настоящая Ольга Веселеновна Бурова. Я буду ее сопровождать.

Рука девушки осталась на ручке чашки. Несколько секунд Вера слышала только тихое шипение в динамике и собственное дыхание. Мельников произнес фразу отчетливо, без оговорок. Переспросить можно было лишь затем, чтобы услышать ее еще раз.

Настоящая Ольга Бурова.

Девушка подняла взгляд на окно. В стекле напротив сидела женщина с темными волосами и разными глазами. Свет кухни делал отражение прозрачным: сквозь лицо проходили черные сосновые стволы, край подбородка пересекала белая полоса снега. На месте правого глаза темнела хвоя. Левый оказался точно в пятне света от уличного фонаря. Лицо распалось на участок и кухню раньше, чем в Красноярск прилетела настоящая внучка Аграфены. До этой минуты она существовала как опасность без адреса и времени. Она могла никогда не появиться. Могла оказаться выдумкой Мельникова, умереть, отказаться от наследства или прожить всю жизнь, так и не узнав о Красноярске и своей бабке. Странным образом, но Вера именно на это и рассчитывала.

Теперь у настоящей наследницы был билет и время прилета в Красноярск: завтра, двенадцать сорок пять. Самолет уже существовал в расписании. Место на борту — в системе бронирования. Завтра утром в Москве женщина пройдет регистрацию, предъявит собственный паспорт и сдаст багаж на свое собственное имя. Вера могла представить каждый шаг, хотя никогда ее не видела.

Мельников не спросил, поняла ли его Вера. Продолжил тем же ровным голосом:

— Если сегодня до полуночи вы пришлете мне фотографию найденной статуэтки, завтра к десяти часам к участку подъедет Кирилл. Он заберет статуэтку и поможет вам вернуться в Москву, не привлекая внимания.

Вера медленно убрала руку с чашки. Ей оставалось меньше восемнадцати часов.

Объем гардеробной возник перед глазами не целиком, а отдельными фрагментами: ровные дверцы, стеклянный остров, ряд закрытых ящиков, следующий проход, за которым начинались новые шкафы. За гардеробной оставался дом. Комнаты, куда она еще не заходила с целью поиска. Мебель, стены, вещи. Любое место могло оказаться правильным, и ни одно ничем не отличалось от остальных. Жаба могла лежать в первой коробке, которую Вера откроет после разговора. Могла ждать в последнем помещении мансарды. Оба варианта сейчас имели одинаковые права.

В десять утра приедет Кирилл. Самолет сядет в двенадцать сорок пять.

Мельников оставил между этими событиями два часа сорок пять минут. Вера успела отметить это раньше, чем поняла, зачем считает. Статуэтку и ее собирались вывезти до появления настоящей Ольги. Аккуратно, без встречи, объяснений и случайного взгляда через окно машины.

— А настоящая Ольга?

— Это перестанет быть вашей проблемой.

Вера молчала, судорожно пытаясь придумать какое-нибудь возражение.

— Если же к полуночи фотографии не будет, — спокойно проговорил Мельников, — то Кирилл не приедет. В любом случае, я не только продемонстрирую настоящую Ольгу Бурову, но и сообщу всем в Красноярске, что вы — мошенница, сначала обманувшая меня, а потом и остальных.

Под пальцами девушки что-то тихо хрустнуло. Вера опустила взгляд. Салфетка, которой она вытирала руки, оказалась зажата в кулаке и превратилась в плотный влажный комок. Она не помнила, когда успела ее взять и смять.

Сначала Красноярску покажут настоящую наследницу. Потом объяснят, кем была предыдущая. И Мельников окажется первым обманутым. Не соучастником. Не человеком, который сам нашел Веру, обеспечил документами и привез в этот дом. Первой жертвой московской мошенницы, достаточно ловкой, чтобы провести даже его.

Фраза была подготовлена хорошо. Настолько хорошо, что Вера моментально увидела ее будущую жизнь. Она пройдет от человека к человеку, обрастет подробностями, превратится в единственное объяснение, удобное всем. Мошенница использовала редкое сходство глаз, изготовила документы, обманула нотариуса и банк. Потом адвокат обнаружил подлог и исправил ошибку, привезя настоящую Ольгу.

У Веры же будет только собственный рассказ. И папка Мельникова, доказывающая, что верить ей не следует. Она представила, как произносит свою правду и слышит ее чужими ушами. Чернокнижник заставил обычную мошенницу, подрабатывающую фальшивой колдуньей, изображать Бурову ради нефритовой жабы. Она сама не поверила бы клиентке, принесшей такую историю в кабинет Аделаиды.

— Последствия вы знаете, — добавил он.

Она знала достаточно. Вера превратится в обычного человека, проникшего туда, куда обычным людям входить не полагалось, и узнавшего то, чего они не должны знать. И эту проблему, согласно правилу, закроют на месте. Мельников уже объяснял это тем же голосом. Тогда за его спиной был московский кабинет на экране, рядом стояла чашка остывшего кофе, а до опасности оставалось расстояние, которое можно было измерить комнатами и дверями. Сейчас Вера сидела внутри самой опасности.

— Знаю.

Голос не дрогнул. Адвокат не мог видеть ее лицо, но Вера все равно сидела прямо и не позволяла пальцам сжаться в кулак. Стоило телу признать страх, и он начнет расти быстрее, чем она успеет его остановить. Сначала задрожат руки. Потом дыхание станет коротким. Через несколько минут она уже будет метаться между кухней и лестницей, не способная решить, за что хвататься первым. На это времени не было.

Мысль о бегстве была первой. Она увидела лестницу, саквояж в спальне, коробку с ключами. Настоящее водительское удостоверение на имя Веры Мироновой. Гараж. Три машины. Можно проехать через КПП. Потом … Дальше возник Красноярск с утренними улицами, светофорами, мостами и десятками дорог, на каждой из которых можно было свернуть. Возможность двигаться на несколько секунд показалась возможностью исчезнуть.

— Сбежать вам не получится, — ровно сообщил Мельников.

Вера перестала дышать. Пальцы сами оторвались от смятой салфетки. Он не мог видеть ее. Не мог знать, что именно она успела представить. Просто дошел до следующего пункта подготовленного разговора. Но совпадение оказалось точным, и на мгновение Вера почувствовала себя не собеседницей, а человеком, чьи мысли адвокат читает с лежащего перед ним листа.

— Все выданные вам документы завтра утром станут недействительными. А на то, чтобы найти вас, хватит даже моих ритуалов. Не говоря уже о способностях красноярских колдунов и ведьм.

Вера медленно выдохнула. Настоящее водительское удостоверение оставалось у нее. Оно позволяло управлять машиной и подтверждало личность. Только личность была именно той, которую Мельников собирался объявить мошенницей всему Красноярску. Документ не спасал. Он лишь возвращал Вере имя в тот момент, когда это имя становилось обвинением.

Можно выехать из «Сосен». Можно пересечь город. Можно бросить одну машину, сесть в другую, купить одежду, надеть серые линзы, обрезать волосы. Все это имело смысл против камер, охраны и обычного розыска. Против ритуала и магических сил — Вера не знала. Обычный способ бегства начал выглядеть детским: спрятаться под другим цветом волос от человека, который заставил ожить сухую ягоду у нее в ладони.

Мельников уже держал ее вещи. Фотографии. Документы. Настоящее имя. Возможно, для поиска ему больше ничего не требовалось. Возможно, слово «ритуал» было угрозой, рассчитанной на страх перед неизвестным. Проверить можно было только одним способом: уехать и ждать, когда он найдет.

Вера посмотрела на темное окно. Отражение кухни оставалось неподвижным, но сосны за стеклом теперь казались ближе, словно участок сжался вокруг дома. Высокая ограда участка находилась далеко, за деревьями, однако Вера внезапно почувствовала ее почти у самого горла. Дом Аграфены, еще минуту назад огромный, стал внутренностью закрытой коробки.

Даже если Мельников солгал о себе, он не солгал об остальных. До сих пор адвокат мог умалчивать, пользоваться чужим незнанием, выдавать часть правды тогда, когда она становилась выгодной. Но вещи, которые он называл возможными, всегда оказывались возможными. У Веры не было ни одного удачного примера, на котором можно было бы построить надежду, что сейчас адвокат блефует.

Он опять устроил выбор так, что варианты существовали только для вида. Можно было бежать и ждать погони. Можно было остаться и искать. Единственный путь, на котором у Веры действительно сохранялся хотя бы теоретический выход, совпадал с тем, что требовалось ему.

В холле напольные часы сделали мягкий двойной щелчок. Звук дошел до кухни и исчез в паузе между их голосами. Вера впервые услышала в нем не привычный ритм дома, а потерянные секунды.

— Присылать фальшивую фотографию статуэтки тоже не советую, — продолжил Мельников.

Вера почувствовала короткий укол злости. Она еще не успела подумать о таком выходе. Теперь подумала. Можно найти похожую жабу в интернете, изменить фон, положить рядом знакомый предмет из гардеробной. Качество телефонного снимка скроет часть обработки. Фотография нужна только до приезда Кирилла. Если он подъедет к участку, появится человек, машина и новый набор возможностей.

Мысль развернулась быстро, работа Аделаиды приучила Веру строить выход из тех деталей, которые собеседник сам давал ей в руки. На несколько секунд страх отступил, освобождая место привычной работе: найти слабое место в формулировке, дать адвокату увидеть то, что он ожидает, и использовать время.

Мельников дал и тут же забрал.

— У меня есть возможности убедиться, та ли это жаба с монетой, которая мне нужна. Поддельное изображение, похожая статуэтка или чужая фотография не помогут.

Вера провела языком по внутренней стороне губы. Там остался вкус кофе и сыра. Слишком обычный вкус для утра, в котором ее жизнь только что сократилась до нескольких часов.

Адвокат сказал во множественном числе: возможности. Не объяснил, какие именно. Проверка изображения, ритуал, реакция вещи, известный только ему признак. Для результата разницы не было. Подделка могла отнять несколько часов, а потом оставить Веру с той же проблемой и еще меньшим сроком.

На экране стало 06:07.

Шесть минут назад она собиралась закончить кофе и подняться в гардеробную. День представлялся тяжелым, но длинным. Можно было работать до поздней ночи, лечь спать и продолжить на следующий день. Теперь следующего дня не существовало.

После полуночи фотография уже ничего не изменит. В десять Кирилл либо появится у ворот, либо нет. В двенадцать сорок пять самолет коснется полосы, и в Красноярске станет на одну Ольгу Бурову больше, чем может выдержать ее легенда.

Вера осознала, что сидит перед недоеденными бутербродами. Эта подробность показалась странной. Тело спокойно требовало завтрак, пока Мельников превращал оставшуюся жизнь в расписание из трех сроков: сегодня полночь, завтра десять утра и двенадцать сорок пять. На сыре остался след ее зубов. Кофе в чашке больше не шел паром. Обычное утро продолжалось, хотя вернуться в него ей уже было невозможно.

— Желаю удачи в поисках, Вера Сергеевна.

Она открыла рот, хотя говорить не собиралась. Возможно, хотела задержать его еще на секунду, заставить произнести что-нибудь сверх подготовленного текста, услышать в голосе сомнение или ложь. Любой лишний звук, который доказал бы, что по ту сторону находится человек, а не механизм, уже рассчитавший все ее действия.

Мельников отключился. На кухне опять стало очень тихо. Только экран телефона все еще светился на камне, сохраняя время завершенного разговора.

Вера снова посмотрела на часы: 06:08.

До полуночи оставалось семнадцать часов пятьдесят две минуты. Маятник в холле сделал следующий двойной щелчок. Теперь — семнадцать часов, пятьдесят одна минута и пятьдесят восемь секунд.