Последний чемодан вернулся в шкаф без трех минут два. Вера задвинула его на нижнюю полку, уложила ремень точно, как на фотографии и закрыла створку. За стеклом витрин снова возник безупречный ряд вещей, к которым никто не прикасался.

За день она проверила все сумки, саквояжи и чемоданы, добралась до каждого кармана и отделения, ощупала подкладки, рамы, дно и крепления. Через ее руки прошли Hermès, Delvaux и Moynat, дорожные сумки Goyard и Louis Vuitton, тяжелые саквояжи из тисненой кожи и чемоданы Rimowa и Globe-Trotter. Результат стоял перед ней в лейблах или фирменных чехлах, стоил, вероятно, как несколько московских квартир и не содержал жабы.

Гардеробная вокруг оставалась огромной. Закончился только один вид вещей. За сумками продолжались новые секции. А дальше оставался дом — комнаты и этажи, где статуэтка могла лежать в первом попавшемся ящике или в тайнике, о котором Вера никогда не догадается. Мысль о том, сколько еще осталось, вызывала уже не тревогу, а тупое физическое отвращение, похожее на то, которое появляется перед слишком большой работой, когда усталость лишает человека даже права испугаться.

Девушка шла к выходу, выключая свет. Освещение постепенно гасло, оставляя все меньше пространства видимым, пока последний отраженный проход не исчез вместе с дальней витриной.

В спальне Аграфены горела одна лампа. Этого хватало, чтобы увидеть темную чашку, очки и ровный край покрывала. Вера прошла мимо кровати, стараясь не смотреть в ту сторону. После восемнадцати часов среди чужих вещей тело устало сильнее воображения, но дом от этого не перестал пугать.

На лестнице пришлось держаться за перила. Колени плохо разгибались, пальцы ныли, в пояснице при каждом шаге возникала тупая тяжесть. Внизу было темно, пока свет не включился перед ней и не выхватил из холла часы, пустые кресла и несколько ступеней. Маятник продолжал отсчитывать время для дома, которому не требовался сон.

На кухне Вера первым делом открыла холодильник. Готовить она не собиралась. Достала хлеб, сыр и ветчину, нашла масло и собрала несколько бутербродов прямо на разделочной доске. Пока резала, стало понятно, что еще один такой день кухня не переживет: хлеб заканчивался, упаковки почти опустели, молока оставалось на одну чашку. В отделении для овощей обнаружились половина огурца и два помидора, один из которых уже начинал становиться мягким возле плодоножки.

Завтра придется вызвать такси и съездить в «Планету». Купить продукты и не рассчитывать, что поиски будут оставлять ей силы на нормальный ужин.

Вера перенесла тарелку на стол, села, достала смартфон, практически забытый на время ночных поисков, и активировала экран.

Еще один пропущенный звонок от Дика. Через семь минут после первого. В переписке обнаружилось три текстовых сообщения и одно голосовое от него же.

Вера смотрела, не открывая, на список уведомлений. Настойчивость парня явно вышла за пределы обычного мужского недовольства. Она не приехала. Не ответила на первый звонок. Этого вполне хватило бы тому, кто способен принять чужое решение без отдельной церемонии. Но Дик, видимо, предпочитал церемониться.

Она решила все-таки открыть переписку.

Через две минуты после второго звонка он написал: «Ольга, ты где?»

Четверть часа спустя появилось следующее: «Ольга, ответь хотя бы, что с тобой все нормально».

До третьего сообщения Дик выдержал еще девятнадцать минут. В 19:47 на экране возникло: «Ольга, просто ответь, что с тобой все нормально. Остальное выясним потом».

Вера перечитала последнее два раза. Надо же, «остальное» он назначил к выяснению. Ее согласие для этого, судя по формулировке, не требовалось.

На тарелке засыхали бутерброды. В темном окне отражались освещенная кухня, стол и женская фигура со смартфоном в руке. За стеклом находился участок Аграфены, дальше — поселок, дорога и ночной Красноярск, где молодой ветеринар зачем-то искал девушку, не явившуюся на встречу.

Ровно в восемь вечера Дик отправил голосовое.

Вера включила громкую связь и нажала на воспроизведение.

Сначала из динамика донесся ровный шум шин по дороге. Двигатель негромко набрал обороты, потом затихал, несколько раз щелкнул указатель поворота. Дик записал это сообщение, будучи за рулем. Его голос прозвучал непривычно рядом, нарушив тишину кухни гораздо сильнее мелодии звонка:

— Ольга, очень надеюсь, что с тобой все хорошо и ты просто обиделась на то, что было в пятницу. Нам обязательно надо поговорить. Я не собираюсь тебя уговаривать. Но хочу, чтобы ты поняла, что произошло на самом деле. Выйди, пожалуйста, на связь, когда будешь согласна хотя бы на разговор.

На последних словах шум дороги стал громче, машина явно вышла на более свободный участок и прибавила скорость. Запись закончилась.

За спиной девушки негромко включился холодильник. Из холла донесся очередной двойной щелчок часов.

Вера положила смартфон возле тарелки.

Что еще ему понадобилось? В пятницу он уже предложил одну версию произошедшего — обещание, данное матери. Теперь выяснялось, что существовала другая, настоящая, которую Дик собирался сообщить при личном разговоре. Ей следует, по его мнению, выйти на связь, согласиться слушать и позволить ему расставить все по правильным местам.

Интересно, кем этот молокосос себя вообразил? Он «не собирается уговаривать». Очень великодушно. Сначала остановил ее в тот момент, когда никакие пояснения уже не могли быть приличными, а теперь требовал возможности объяснить, что она неверно поняла его отказ.

Вера взяла бутерброд и откусила. Хлеб оказался сухим. Пришлось запить холодным чаем, оставшимся со вчерашнего вечера.

Она не нуждается в объяснениях. Дик остановился, сообщил про обещание матери и предложил встретиться еще раз. Вера сделала выводы и закрыла тему. Никакого скрытого смысла, который требовалось разобрать отдельно, в этом не было.

Смартфон лежал экраном вверх, и три коротких текста продолжали светиться перед девушкой. Его можно было бы выключить. Завтра утром переписка будет не менее ненужной, чем сейчас. Беззвучный режим прекрасно выполнял свою задачу, и утром Дик, вероятно, окончательно поймет, что ответа от Ольги из Москвы не будет. Именно такого результата Вера и добивалась.

Палец потянулся к боковой кнопке, когда Вера снова увидела вторую строку: «Ответь хотя бы, что с тобой все нормально».

Несколько часов назад отчим спросил почти о том же. Сначала осторожно, потом еще раз, когда ее первое «конечно» показалось ему недостаточным.

Сравнение было нелепым. Отчим ее вырастил, содержал во время учебы в институте и имел право волноваться. Дик не имел права ни на что.

Вряд ли он действительно испугался. Скорее нашел удобный способ вынудить ее ответить. На беспокойство нельзя не откликнуться, не почувствовав себя дрянью, а после первых двух слов разговор уже можно продолжить. Вера слишком хорошо знала этот прием, чтобы считать его случайностью.

И все-таки девушка раздраженно отодвинула тарелку с бутербродами. Отчим испортил ей возможность считать любые слова от практически незнакомого парня способом давления.

Придется отправить пару слов. Не ради Дика. Ради того, чтобы он перестал звонить и не решил проявить еще больше настойчивости. Вдруг вздумает искать ее через клинику, клуб или парковку «Планеты». Вряд ли. Но именно вещи, которые вряд ли происходят, за последние дни и составляли большую часть жизни Веры.

Она открыла поле для ответа: «Дик со мной все в порядке, разговора не требуется».

Фраза показалась девушке достаточно ясной. В ней не было извинений, благодарности за заботу или вопроса, на который требовалось ответить. Только подтверждение, что она жива, и закрытая перед ним дверь.

Вера нажала «Отправить».

Дождавшись, когда ее сообщение появится внизу переписки, она перевернула смартфон экраном вниз и придвинула тарелку обратно.