Вера вернулась в гардеробную в воскресенье сразу же после раннего завтрака. Теперь очередь дошла до сумок. Они занимали несколько шкафов и две длинные витрины: маленькие вечерние клатчи, жесткие сумки с короткими ручками, мягкие кожаные мешки, портфели, саквояжи, дорожные сумки и чемоданы разных размеров. Некоторые стояли в чехлах, другие — открыто, каждая на отдельной полке.

Сначала в руках еще задерживались отдельные вещи: клатч, обтянутый темным шелком, жесткая сумка на короткой ручке, мягкий замшевый мешок, от которого пахло сухими духами и кожей. Через несколько часов осталась только повторяющаяся схема осмотра — застежки, карманы, перегородки, подкладки и дно, под которым всякий раз могло оказаться еще одно отделение.

Ранее, платье или пара обуви ей удавалось проверить за минуту. Сумка легко отнимала четверть часа, особенно если мастер, изготовивший ее, предусмотрел отделения для карточек, ключей, мелочи и документов, съемный вкладыш или жесткую внутреннюю раму. Вера открывала до конца каждую молнию, выворачивала карманы, проводила пальцами вдоль швов и нажимала на стенки, стараясь различить под подкладкой крепление замка, металлическую пластину и свободное пространство.

Размер статуэтки Мельников не знал. Его «небольшая» оставляло жабе право занимать половину полки или прятаться в отделении для монет. Чем дольше Вера искала, тем вероятнее ей казался второй вариант. Аграфена собрала слишком много вещей, чтобы нужная стояла на виду и терпеливо ждала того, кто на нее просто посмотрит.

До обеда Вера закончила одну витрину и половину шкафа. Девушка ушла на кухню, разогрела еду, съела, почти не чувствуя вкуса, выпила кофе и вернулась наверх. Перерыв занял меньше получаса. Сумки стояли на прежних местах, подсвеченные изнутри витрин, и ожидали продолжения с дорогим терпением вещей, которым все равно, сколько человеческого времени будет потрачено на их осмотр.

Очередное уплотнение под пальцами на мгновение обрело округлость и тяжесть каменной фигурки. Вера задержала дыхание, надавила сильнее и почувствовала, как оно сдвигается вместе с застежкой. Крепление. Еще одно.

Она вернула сумку на полку и открыла фотографию, сделанную перед тем, как снять ее с места. Ручка лежала чуть левее, ремень образовывал более узкую петлю. Вера поправила оба, выровняла расстояние до соседней сумки и закрыла стеклянную створку.

Порядок Аграфены не допускал приблизительности. Даже там, где вещи стояли как будто свободно, между ними сохранялись одинаковые промежутки, а ручки и застежки были повернуты так, чтобы витрина выглядела завершенной. Вера замечала малейшее нарушение.

Девушка сняла со следующей полки небольшую коричневую сумку. Мягкая кожа сохранила слабый запах духов возле застежки. Внутри обнаружились сложенный носовой платок из тонкого батиста и старый бумажный чек. Она вынула и положила их на скамью, потом открыла внутренний карман и медленно повела пальцами вдоль подкладки.

Резкий звук смартфона ушел в глубину гардеробной, отразился от стекла и повторился между шкафами. На мгновение аппарат показался не одним предметом, а несколькими, спрятанными в разных проходах гардеробной покойной ведьмы.

Вера не вытащила руку из кармана сумки. Под указательным пальцем находилось какое-то твердое утолщение. Она надавила, проследила до края и, наконец, почувствовала металл застежки.

Смартфон продолжал звонить. Короткая злость поднялась так быстро, что пришлось закрыть глаза и переждать. Потом Вера обернулась.

Аппарат лежал рядом с вынутым платком. На экране светилось одно слово: «отчим».

Первым пришло опасение, что что-то случилось. Он редко звонил днем без предварительного сообщения и обычно ждал ее звонка, чтобы уже между вопросами о работе и погоде сказать о поднявшемся давлении, потекшем кране или новом назначении врача. Если набирал сам, значит, ждать не мог.

Вера быстро подошла к скамье и потянулась к смартфону. Очевидная причина звонка отчима наконец-то пришла ей в голову: обычно они общались пару раз в неделю. И последний их разговор состоялся еще до появления Мельникова. Потом новый город занял все доступное место в ее памяти, а прежняя жизнь перестала существовать. Московская квартира вспоминалась, когда Вера сравнивала ее с домом Аграфены, кабинет Аделаиды — когда требовались навыки мошенницы или актрисы. Отчим не понадобился ни для одной задачи в Красноярске, и о нем она не подумала.

Аппарат едва не выскользнул из пальцев девушки, Вера перехватила и приняла вызов.

— Да?

— Верочка?

Голос отчима прозвучал очень осторожно. До настоящего испуга он себя, вероятно, еще не допустил и теперь старался не передать ей то, что успел представить за несколько дней ее молчания.

— Да. Я здесь.

Фраза получилась глупой. Отчим этого не заметил или сделал вид.

— У тебя все нормально?

— Конечно.

— Точно?

— Точно. А что случилось?

Он помолчал.

В стеклянной створке напротив отражалось лицо Веры: левый глаз зеленый, правый темно-карий, из-за мягкой подсветки оба казались темнее обычного. За плечами девушки витрины повторялись одна в другой, а проходы уходили вглубь так далеко, что отражение напоминало закрытый на ночь дорогой бутик, внутри которого по неизвестной причине осталась одна покупательница.

— Это я хотел спросить, — наконец ответил отчим. — Ты пропала.

Упрек прозвучал мягко, и от этого Вере стало совсем неловко. Он никогда не умел сердиться на нее. Даже в подростковом возрасте его худшим наказанием было молчание за ужином, которое обычно первым не выдерживал он сам.

— Прости. Я закрутилась и совсем забыла.

— Забыла позвонить?

— Да.

— На тебя не похоже.

Это было правдой. Отчим не требовал отчетов, не спрашивал, где она провела вечер и с кем встречается. Взамен Вера регулярно ему звонила. Несколько минут разговора обходились дешево и избавляли его от необходимости придумывать неприятности.

— Работа навалилась, — проговорила Вера.

Ложь пришла привычно и в готовом виде. Для отчима Вера много лет вела бухгалтерию нескольких небольших фирм. Свободный график объяснялся отчетными периодами и клиентами, которые вспоминали о документах в последний момент. Отсутствие офиса — удаленной работой, нерегулярные деньги — условиями договоров, в которых он не разбирался и которые никогда не просил показать. Простая версия держалась именно потому, что не требовала подробностей.

— У одного клиента возникли проблемы, — продолжила Вера. — Пришлось выехать и разбираться на месте.

— Куда выехать?

В стекле ее отражение осталось неподвижным, только пальцы крепче сжали телефон.

— В Красноярск.

На другом конце стало тихо.

Из московской квартиры донесся далекий голос телевизора. Отчим часто включал его днем почти без звука, чтобы комнаты не оставались совсем пустыми. Сейчас ведущий произнес несколько неразборчивых слов, и тишина снова сомкнулась.

— Который Красноярск? Который в Сибири? — переспросил отчим.

— Да.

— То есть, ты сейчас в Сибири?

— Уже несколько дней.

— Несколько дней, — повторил он без вопросительной интонации.

Вера знала, что последует дальше, и все же не стала помогать.

— И ни разу не позвонила.

— Я собиралась.

Ложь вышла плохой. Она ни разу не собиралась: для этого требовалось хотя бы вспомнить о звонке.

— Здесь разница во времени, все сдвинулось, — добавила Вера. — У меня сейчас почти четыре часа.

— Я умею считать время.

— Знаю.

— И сколько ты там пробудешь?

— Пока не закончу.

— Это надолго?

Вера посмотрела сквозь отражение на витрины, за которыми начинались шкафы с дорожными сумками и чемоданами. Одна только оставшаяся часть гардеробной требовала, как минимум, недели. За ней ждали неосмотренные комнаты второго и первого этажей, целая мансарда. По-настоящему закончить она успела только библиотеку и цокольный этаж.

Статуэтка могла лежать в десяти сантиметрах от ее руки. С тем же успехом ее могло не оказаться ни в одной из комнат дома. Тогда еще и участок: гараж, оранжерея, розарий.

— Думаю, недолго, — ответила она. — Работа небольшая. Просто документов оказалось больше, чем обещали.

— У тебя там гостиница?

— Заказчик предоставил жилье.

— Нормальное?

Вера медленно огляделась. Мягкая подсветка без темных углов, витрины с сумками, цену которых отчим счел бы неприличной еще до того, как услышал цифру. Дом женщины, умершей четыре месяца назад.

— Более чем.

Она не уточнила, что условия включают двухэтажный с мансардой особняк, несколько автомобилей, банковский счет и оранжерею. Отчим считал хорошими условиями чистое белье, теплую комнату и возможность не платить за гостиницу. Ему хватило бы и этого.

— Ты одна живешь?

Вопрос прозвучал спокойно, но Вера тут же услышала, что именно его тревожит: незнакомый город, чужие люди, заказчик, поселивший девушку неизвестно где. Отчим никогда не считал ее беспомощной, но хорошо знал, сколько неприятностей способны причинить те, кто принимает одинокую женщину за удобную.

— Здесь безопасно, — ответила она. — Территория охраняется. У меня отдельное жилье.

Каждое слово было правдой, а целиком ответ оставался ложью.

— Кто-нибудь из твоих знакомых знает, где ты?

Мельников, Лопатин, нотариус и большая часть людей, присутствовавших вчера у Гордеевых, знали, где находится Ольга Бурова. Ни одного из них отчим не признал бы знакомым Веры.

— Да.

— Кто?

Она задержала дыхание всего на секунду.

— Клиенты знают. У них есть все мои данные.

— Клиенты — это не знакомые.

— Я не в тайге, — сказала она резче, чем собиралась. — Обычный город. Есть телефон, такси, гостиницы. Со мной все хорошо.

Отчим замолчал, и ее раздражение быстро исчезло. На других людях оно работало надежно: заставляло оправдываться, отступать, менять вопрос. С ним тот же прием оставлял после себя неприятный привкус, словно Вера воспользовалась преимуществом, которого он даже не собирался у нее отнимать.

— Я волнуюсь, — ответил он. — Ты не звонишь, потом выясняется, что уехала через полстраны.

— Прости.

Теперь слово прозвучало нормально.

Вера села на край скамьи. Кожа мягко продавилась под ее весом, и отражение в створке опустилось, над головой появились полки с клатчами, выставленными как музейные предметы. Среди них она разговаривала с человеком, который до сих пор пользовался портфелем, купленным лет пятнадцать назад, потому что молния еще работала, а новую вещь без необходимости он считал для себя расточительством.

— Я действительно забыла, — сказала она. — Здесь все получилось неожиданно. Сначала дорога, потом документы. Я только сейчас поняла, сколько времени прошло.

— Работы много?

— Да. Но ничего сложного. Нужно проверить учет, восстановить часть документов, сверить имущество.

Последнее слово едва не заставило ее улыбнуться. Вещи Аграфены она действительно сверяла с фотографиями, проверяла на скрытые отделения и возвращала на прежние места. Инвентаризация получалась дорогой, медленной и совершенно бессмысленной для любого бухгалтера, которому не поручили найти среди имущества нефритовую жабу.

— Они хоть нормально заплатят? — спросил отчим.

— Хорошо.

— Обещают или в договоре написано?

— В договоре.

Договора, разумеется, не было. Было наследство под чужим именем и обещанная Мельникову статуэтка, за которую он должен был оставить Веру в покое. Для отчима эта разница не существовала.

— Может быть, даже на твои импланты хватит, — сообщила она.

Фраза вырвалась раньше, чем Вера решила, стоит ли ее произносить.

— Нет.

Ответ последовал без малейшей паузы, в которой человек мог хотя бы представить себе возможность согласиться.

— Что — нет?

— Никаких имплантов за твои деньги.

— Они тебе нужны.

— Обойдусь.

На черной ткани брюк обнаружилась светлая нитка от какого-то чехла сумки. Вера сняла и намотала ее на палец.

— Ты уже обходишься.

— Нормально обхожусь.

— Поэтому режешь яблоки на кусочки размером с таблетку?

— Мне так удобнее.

— И мясо внезапно разлюбил.

— В моем возрасте мясо вообще надо меньше есть.

— Особенно то, которое приходится жевать.

— Верочка.

Он произнес ее имя с предупреждением, и Вера почти увидела, как отчим поправляет очки и хмурит лоб. Упрямство делало его старше, или возраст наконец позволил упрямству больше не притворяться особенностью характера.

— Врач сказал, что откладывать нельзя, — напомнила она.

— Врач много чего сказал. Потом написал стоимость, и стало понятно, кому это нельзя откладывать.

— Найдем другого.

— Никого искать не надо.

— Хорошо.

Она согласилась настолько легко, что отчим мгновенно насторожился.

— Что «хорошо»?

— Сейчас не будем спорить.

— И потом не будем. Ты эти деньги сама зарабатываешь. Себе и оставь.

Вера посмотрела на витрину напротив. В ней стояли шесть вечерних сумок, одна была расшита мелкими темными самоцветными камнями, другая напоминала золотистую металлическую коробку. Вероятно, любой из них хватило бы на несколько имплантов, обследования и лекарства после операции. Аграфена могла купить такую вещь, один раз надеть и забыть за стеклом, а отчим много лет платил за Веру, и теперь отказывался принять от нее деньги на лечение.

— Мне некуда их тратить, — сказала она.

— Всегда есть куда.

— Например?

— Квартиру можно поменять.

— Меня устраивает моя.

— Машину ты каждый раз у меня просишь.

— Потому что твоя стоит без дела.

— Она не стоит без дела. Я на ней езжу.

Последний раз отчим ездил сам больше месяца назад, до того, как боль в правом колене усилилась и врач снова заговорил об операции. Но спорить сейчас означало заставить его защищать не только автомобиль, но и зубы, колени, возраст и право не принимать от нее помощь.

— Съезди куда-нибудь отдохнуть, — продолжил отчим, словно составлял список расходов, способных защитить его от лечения. — Нормально. К морю. Ты когда последний раз отдыхала?

— Сейчас у меня почти отпуск, — возразила она.

— Командировка в Сибирь в октябре — это не отпуск.

— Здесь красиво.

— Красиво в таком холоде можно и по телевизору посмотреть. Ты работу закончи, получи деньги, а потом решишь.

— Решу.

Именно это Вера и собиралась сделать.

Отчим еще несколько минут расспрашивал о погоде, еде и теплой одежде. Она отвечала честно там, где честность ничего не портила: в Красноярске холоднее, чем в Москве, одежда есть, сегодня она обедала и спит достаточно. Утверждение, что никто ее не обижает, оказалось сложнее остальных, поэтому Вера произнесла его быстро, не оставив места для следующего вопроса.

— Не перетруждайся, — сказал отчим. — Деньги деньгами, а здоровье одно.

— Я знаю.

— Ешь нормально. Не кофе с бутербродом, а горячее.

Вера посмотрела в сторону выхода из гардеробной. На кухне осталась тарелка после обеда, которую она собиралась помыть перед сном.

— Ем.

— И спишь?

— Тоже.

— Сколько?

— Достаточно.

— Когда человек отвечает «достаточно», значит, мало.

— У меня все хорошо, — сказала Вера. — Правда. Работа спокойная, условия хорошие, никто меня не обижает.

Последнее прозвучало смешно. В Красноярске ее пока не обижали. Ее проверяли, запугивали, изучали, собирались использовать. До обычной человеческой обиды дело действительно не дошло.

Отчим снова помолчал.

— Звони все-таки.

— Буду.

— Не заставляй меня за тебя волноваться. Я перед твоей матерью за тебя отвечаю.

Он говорил так со времени ее похорон. Сначала Вера думала, что фраза исчезнет через год или два, когда пройдет первая тяжесть. Потом — когда она окончит школу. После поступления в вуз. После диплома.

Не исчезла. Мать умерла, она выросла, а ответственность отчима осталась, словно ее можно было когда-нибудь предъявить покойной женщине и получить подтверждение, что он все сделал правильно.

Вера сильнее натянула светлую нитку на палец. Та врезалась в кожу, оставив тонкую белую полосу.

— Я знаю.

— Вот и не забывай.

— Не буду.

— Удачно тебе закончить работу.

— Спасибо.

— И не торопись. Лучше сделай хорошо.

Вера посмотрела на вывернутый карман сумки.

— Постараюсь.

Они попрощались. Экран еще несколько секунд показывал длительность разговора, затем погас, и Вера осталась сидеть с аппаратом в руке.

Гардеробная снова приняла прежнюю тишину. В ней ровно работала вентиляция, белый свет лежал на стеклах, а рядом на скамье ждали платок, старый чек и сумка, которую Вера не закончила проверять. Все осталось на месте, однако Москва приблизилась настолько, что на секунду запах дорогой кожи и замши сменился запахом кухни в квартире отчима — чаем, разогретой едой и яблоками, нарезанными тонкими дольками, потому что так ему якобы вкуснее.

С клиникой придется договориться заранее. Отчиму назовут сумму, которую он согласится принять, а разницу Вера внесет сама, лучше отдельным платежом, чтобы настоящая цена не появилась ни в договоре, ни в приложении, ни в случайно распечатанном счете. Он обязательно все проверит: позвонит администратору, попросит объяснить скидку, найдет в Интернете стоимость имплантов. Значит, объяснение должно выдержать несколько вопросов и выглядеть достаточно скучно — специальная программа, льгота или акция производителя.

И поставить нужно будет самое дорогое и современное. Не тот вариант, который отчим выберет сам после сравнения цен и разговора о том, что ему «и этого хватит». Лучшие импланты, полную диагностику и все дополнительное, что понадобится, чтобы он мог нормально есть и перестал прикрывать рот ладонью, когда смеется.

Вера положила телефон на скамью.

После смерти матери он остался единственным человеком, рядом с которым ей ни разу не приходилось угадывать цену хорошего отношения. Он не был родным, поэтому каждый год рядом с ней являлся его собственным отдельным выбором. Отчим мог снова жениться, передать ее родственникам или в детдом, но вместо этого ходил на родительские собрания, искал репетитора по математике, приносил лекарства, оплачивал все курсы и радовался ее красному диплому.

А теперь он хотел, чтобы она ела горячее, достаточно спала и звонила два раза в неделю. Это стоило дороже любых имплантов.

Вера разжала ладонь. Нитка прилипла к коже, она сняла ее, бросила в корзину под скамьей и вернулась к сумке.

За вывернутой подкладкой ничего не оказалось. Старый чек оказался из миланского магазина, платок все еще слабо пах духами Аграфены. Вера сложила его по прежним линиям, убрала обратно, застегнула карман и вернула сумку за стекло, после чего сняла с полки следующую.

К семи вечера движения стали почти независимыми от мысли. Руки раскрывали застежки, вынимали содержимое, ощупывали дно и возвращали все на место. Пальцы возле ногтей все сильнее болели, а между лопатками собиралась тупая тяжесть. Одинаковый свет, не менявшийся вместе с днем за стенами, начал раздражать. Хотелось выключить его и оставить гардеробную в темноте, однако в темноте жаба не нашлась бы еще надежнее.

Повседневные сумки сменились дорожными, затем Вера дошла до саквояжей и чемоданов. Их объем ничего не упрощал: жесткие стенки скрывали рамы, колесные механизмы и выдвижные ручки, перегородки держались на молниях, а подкладка отходила от корпуса там, где требовался доступ к креплениям. Каждая полость сначала казалась тайником и только после проверки становилась частью конструкции.

К семи вечера у Веры болела спина, затекли ноги и окончательно закончилось терпение. Проверенные сумки стояли в шкафах в прежнем порядке, но теперь Вера ненавидела почти каждую. За несколько часов дорогая кожа, ручная работа и безупречная фурнитура превратились в сотни молний, швов, подкладок и карманов, внутри которых ничего не находилось.

Очередной дорожный саквояж лежал раскрытым на полу. Вера опустилась перед ним на колени и пыталась понять, действительно ли снимается жесткое дно или только выглядит съемным. Под пальцами ощущалась узкая металлическая планка. Креплений не было видно.

Смартфон ударил резкой трелью. Девушка от неожиданности дернула рукой и прищемила палец между дном и боковой стенкой саквояжа.

— Да чтоб тебя.

Она поднялась и раздраженно посмотрела на экран: «Дик».

Несколько секунд имя оставалось только тремя буквами, не связанными ни с одним обязательством. Потом Вера заметила время в верхней части экрана: 19:05.

Договоренность вернулась целиком: воскресенье, семь часов, парковка возле «Планеты». Дик спросил, откуда ее забрать, она назвала это место и спокойно согласилась на время. До этой секунды эта встреча никак не присутствовала в ее воскресенье, и теперь звонок выглядел не напоминанием, а попыткой вернуть законченную историю.

Смартфон продолжал звонить. Девушка открыла меню контакта и нашла строку «Заблокировать». Одного движения хватило бы, чтобы контакт исчез и больше не вмешивался в ее жизнь.

Палец остановился над экраном: нет необходимости.

Номер молодого ветеринара был сохранен только для линии Ольги Буровой. Через пару месяцев Вера избавится от этой сим-карты вместе с чужим паспортом, красноярскими контактами и женщиной, которой никогда не существовало. Дик исчезнет автоматически. Сейчас тратить на его номер отдельное решение было лишним.

Она нажала на боковую кнопку. Звонок замолчал, хотя имя еще несколько секунд оставалось на экране. Когда вызов завершился, Вера открыла настройки контакта, поставила для номера беззвучный режим звонков и сообщений. Теперь парень мог звонить столько, сколько считал нужным. Аппарат не станет каждый раз отвлекать ее от работы.

Вера положила смартфон экраном вниз, вернулась к раскрытому саквояжу и снова надавила пальцами на металлическую планку под подкладкой.