— Теперь сама Бурова, — проговорил Владислав. — Что ты собираешься делать, Аркадий?

Сын ответил только после долгой паузы. Он шел уже не сзади, но все еще чуть в стороне. Лицо отражалось в стекле рядом с темной зеленью, и несколько секунд Инна видела только яркие глаза и светлую полосу рубашки.

— Продолжать.

— Это намерение. Я спросил о действиях.

— Сначала закрыть вопрос с Леной. Потом найти повод снова встретиться с Ольгой и быть ей полезным.

«Полезным». Инна отметила слово. Не понравиться, не пригласить, не добиться встречи. Быть полезным. Сын понял, что обычные знаки внимания Бурова воспринимает как попытку что-то от нее получить. Польза могла помочь обойти защиты Ольги.

— Ты считаешь, что не все потеряно? — уточнил Владислав.

— Ничего не потеряно. После сегодняшнего вечера добиться ее интереса для меня уже вопрос принципа.

Вот оно. Инна услышала то, чего опасалась. Ольга начала превращаться для сына в задачу, сложность которой повышает ценность результата. Для Аркадия «принцип» часто означал, что отступление стало невозможно независимо от первоначального желания.

— На чем основана твоя уверенность, что это возможно?

— Она отказалась от приглашения. Не от меня.

— Разница тонкая.

— Достаточная.

В лице Аркадия появилась сосредоточенность, знакомая Инне с его детства. Так он смотрел на разобранный механизм, сложную задачу, первую анатомическую модель, подаренную отцом. Мир мог быть непонятным несколько минут. Потом сын принимался искать систему и разбираться в устройстве.

Разница заключалась в том, что бездушный предмет изучения не сопротивляется пониманию и не меняет правила, заметив наблюдателя. Женщина может.

— Физически я ей нравлюсь, — сообщил Аркадий. — Это видно.

Владислав не усмехнулся. Отец и сын относились к своей внешности без ложной скромности. Слишком долго они жили с лицами и телами, которые меняли поведение окружающих, чтобы изображать незнание. Их красота была не удачей, а фактором. Владислав использовал ее всю жизнь, даже когда не осознавал, что использует. Аркадий вырос, наблюдая, как люди заранее склоняются к доверию, вниманию и согласию с ним.

Инна не спорила. Во время приема Ольга смотрела на Аркадия. Несколько раз — дольше, чем требовала беседа. После чего спохватывалась и становилась еще холоднее.

Взгляд Буровой был настоящим. Инна не собиралась отрицать очевидное ради осторожности. Девушке нравился ее сын как мужчина, как красивое тело, как лицо, на котором трудно не задержаться. Но нравиться и быть допущенным в жизнь — разные вещи. Желание женщины не всегда является безусловным авансом мужчине. Этого Аркадий пока недооценивал.

— Допустим, — наконец сказала она.

Сын посмотрел на мать.

— Ты не согласна?

— С тем, что нравишься, согласна. С выводами, что на этом можно построить продолжение семейной стратегии — нет.

— Ее отношение можно изменить.

— Можно. Вопрос — зачем ты хочешь это сделать.

Аркадий молчал. В тишине снова стали слышны капли. Одна упала совсем близко, разбилась о камень у носка его ботинка. Сын не посмотрел вниз.

— Из-за нее самой? — спросила Инна. — Или потому, что она отказала?

Сын продолжал идти, глядя вперед.

Инна не торопила. Хорошие вопросы редко нуждаются в немедленном ответе. Иногда человеку следует пройти с ними несколько метров. Зимний сад давал эти метры. Аркадий мог не отвечать, не встречаясь с родителями взглядом. Инна позволила ему воспользоваться этой возможностью.

— Пока не знаю, — наконец ответил Аркадий.

Честность ответа ее удивила и сразу же вызвала нежность, которую пришлось удержать внутри. Он был взрослым мужчиной, главным врачом, лучшим хирургом сети их клиник. Но в эту секунду Инна снова увидела в нем мальчика, который мог часами упрямиться, а потом все-таки принести разобранную игрушку и признать, что не понимает, куда ставится последняя деталь.

— Хороший ответ, — сказала она.

— Не особенно полезный.

— Полезнее уверенной глупости.

Владислав с одобрением посмотрел на жену.

— Ты сегодня щедра на характеристики.

— Прием закончился. Можно не экономить.

Угол его рта дрогнул. Инна увидела движение сначала на настоящем лице, потом в стекле. Муж не рассмеялся, однако короткая улыбка смягчила профиль и тут же исчезла. За годы брака она научилась ценить именно эти почти незаметные проявления. Владислав редко показывал эмоции полностью, но никогда не мог скрыть их от нее окончательно.

Аркадий тоже едва заметно улыбнулся. Напряжение не исчезло, но стало семейным, привычным. Тем, которое не угрожало связи между ними, сколько бы острых слов ни прозвучало.

Так они разговаривали всегда: могли задеть, возразить, поставить под сомнение, но никто не уходил из разговора, опасаясь потерять семью. Даже Игорь ушел из дома не потому, что перестал быть сыном, а потому, что захотел им остаться, но на собственных условиях.

— Время есть, — продолжил сын Гордеевых. — И мужчин рядом с ней нет.

— Пока, — напомнил Владислав.

Одно слово убрало улыбку с лица Аркадия. Инна увидела, как он осознал смысл. Сегодня гости смотрели на Ольгу как на наследницу Аграфены. Через несколько дней город начнет смотреть на нее как на молодую, богатую, незамужнюю женщину без родственников, способных закрыть дверь перед неподходящим претендентом.

Инна понимала это не хуже мужа. И понимала еще одно: первый настоящий соперник Аркадия может появиться раньше, чем сын успеет исправить впечатление.

— Инна — спросил Владислав. — Каково твое мнение?

Он ждал не разрешения. Они никогда не просили друг у друга разрешений на решения, касавшиеся семьи. Владислав хотел оценку, ту часть картины, которую сам мог не заметить.

Инна подумала об Ольге. О том, как та слушала музыку. Как не делала лицо знатока, не искала глазами реакцию окружающих. Просто слушала. О коротких точных ответах, за которыми чувствовалось не желание показаться умнее, а привычка не отдавать лишнего. О том, как она отказала Аркадию, хотя органный концерт ее по-настоящему заинтересовал.

И о самоконтроле, которого не должно было быть у столь молодой женщины, и все же он был. Инна не знала, откуда он взялся. Не знала, что Ольга думает о жизни Аграфены, Мельникове, Лопатине и Гордеевых. Не знала даже, нравится ли девушке ее новая жизнь или она только не позволяет ей себя раздавить.

— Решать должен Аркадий, — ответила она мужу.

Тот повернул голову.

— Только Аркадий?

— Только он.

— Брак с Буровой касается всей семьи.

— Преимущества этого брака — да. Последствия этого решения — нет.

Фраза прозвучала жестче, чем Инна собиралась. Но смягчать не стала. Семья получит имущество, связь родов и сильных детей. А сын получит женщину, с которой должен будет жить и растить этих детей. Доли не были равны.

Аркадий посмотрел на мать.

— И?

Инна мягко улыбнулась.

— Она мне понравилась.

Сказать это оказалось легче, чем она ожидала. Возможно, потому что Ольга уже уехала и не могла использовать расположение хозяйки. Возможно, потому что перед ней были только муж и сын.

— Чем?

— Умна. Хорошо слышит не только вопрос, но и причину, по которой его задали. Умеет держать лицо. Не торопится понравиться. Разбирается в музыке.

Она могла бы добавить больше. Например, что Ольга не попыталась воспользоваться вниманием зала и не изображала чувств, которых не испытывала.

— Брамс решил все? — насмешливо спросил Владислав.

— Нет. Но женщина, которая узнает интермеццо и не использует это для демонстрации образования, уже выгодно отличается от половины людей, которых мы приглашаем на благотворительные вечера.

— От второй половины тоже, — заметил Аркадий.

— Ты наконец-то учишься делать комплименты?

— Констатирую факт.

Инна посмотрела на сына. Он улыбался, и снова на несколько секунд исчезли главный врач и наследник семьи. Остался просто Аркадий, которого она знала лучше, чем он сам.

— Мне понравилось, что она тебе отказала, — добавила Инна.

Улыбка исчезла.

Зато тихо рассмеялся Владислав. Смех прозвучал низко и коротко, быстро поглощенный растениями. Немецкий дог поднял голову, посмотрел на хозяина и снова опустил.

— Вот теперь я узнаю свою жену.

Аркадий посмотрел на отца, затем на Инну. Видимо, решал, насколько оба получают удовольствие от его неудачи.

— Мать, почему? — спросил Аркадий.

— Потому что ты привык, что внешности всегда достаточно, чтобы не прикладывать усилий. Ольга хотела на концерт и все равно отказалась. Значит, умеет ставить разум выше желаний.

— Или просто не хотела идти со мной.

— Возможно.

Инна не собиралась подменять неизвестность удобством только потому, что сыну требовалась надежда. Она видела интерес Ольги, но не знала его силы. Не знала, что именно не устраивает девушку и насколько глубоко в этом замешана Попова. Любая уверенность сейчас была бы плохим подарком Аркадию.

— Поэтому решай сам, — продолжила она. — Если хочешь добиваться и веришь, что получится — я поддержу. Если поймешь, что она тебе не нужна ни в каком качестве, либо, что ты бессилен, остановись. Я поддержу и это.

Слова дались легко. Она действительно поддержит. Даже если решение сына окажется не тем, которое выгодно семье. Материнская любовь не могла гарантировать правильность сделанного сыном выбора. Только место, куда можно вернуться после ошибки.

Владислав покачал головой.

— Вот поэтому наши сыновья выросли такими избалованными.

— Потому что знают, что мать не перестанет их любить после решения, которое ей не нравится?

— Потому что ты всегда оставляешь им право на неправильное решение.

— Иначе это не право.

Владислав посмотрел на нее. В нижнем освещении его синие глаза казались темнее. Инна знала этот взгляд: муж не согласился и все же не собирался спорить, потому что этот спор шел тридцать лет и был частью их брака не меньше детей.

Они спорили об этом после каждой серьезной ошибки сыновей. Владислав считал, что любовь должна направлять. Инна — что направление перестает быть любовью там, где ребенку запрещено выбрать другой путь. Ни разу один не убедил другого. И их дети выросли между этими двумя представлениями, получая от отца границы, от матери — возможность их переступить и остаться сыновьями.

Она любила мужа и за это тоже. За то, что мог считать ее мягкость ошибкой, но пользоваться ее результатами и никогда не требовать, чтобы она стала другой ради удобства его власти. Владислав мог бы запретить ей вмешиваться, настаивать на семейной выгоде, объявить решение принятым. Не делал. Спорил, раздражался, назначал сроки, но всегда оставлял рядом с сыновьями безусловность ее материнской любви, возможно, потому что сам лучше всех знал ее важность.

— Хорошо, — проговорил старший Гордеев. — Полгода.

Аркадий поднял брови.

— На что именно?

— На Бурову. За полгода станет понятно, насколько этот проект успешен. Если ничего не получится или передумаешь, начнем подбирать более реальную невесту.

Слово «проект» не понравилось Инне, но она не стала перебивать. Владислав говорил на языке, которым пользовался для сложных задач. Возможно, не умел как-то по-иному назначить сыну срок, не превращая его в приказ жениться.

— Кто будет подбирать?

— Я. Твоя мать будет отвергать кандидаток, пока не найдет ту, которой позволено получить тебя.

— Очень разумное распределение обязанностей, — заметила вполголоса Инна.

Владислав пропустил замечание жены, хотя услышал. Она поняла это по едва заметному движению мышцы у рта, но муж предпочел просто продолжить.

— В твоем возрасте у нас уже родился Игорь. Пора вспомнить, что семья требует времени не меньше клиники.

— Сначала родился я.

— Ты только подтверждаешь, что мы с твоей матерью начали раньше.

Аркадий покачал головой, но уже без раздражения. Шутка старшего Гордеева закрыла то, что могло стать приказом. Сын получил срок и одновременно возможность считать его уступкой.

— Спасибо, отец.

— За полгода?

— За то, что не назначил свадьбу на сразу же после новогодних праздников.

— Не испытывай мое терпение.

Двери основного дома приближались. Растения постепенно отступали, дорожка расширялась, отражения становились бледнее из-за света дома. Влажный сумрак оставался позади, однако на одежде и коже держалось его тепло. За стеклом впереди стал виден пустой холл, светлый камень пола, темное дерево стен и начало лестницы.

Артур первым подошел к створкам. Датчик сработал, двери разошлись, и пес вошел в дом так, словно именно его возвращения механизмы и ждали.

Гордеевы шагнули следом.

В доме было тихо. Персонал уже ушел из жилой части, свет горел только вдоль основных проходов. Справа начинался коридор к помещениям Аркадия, слева — в часть дома Владислава и Инны. Разделение выглядело естественным. У каждого взрослого Гордеева было достаточно пространства, чтобы жить отдельно, не покидая общий дом. Сейчас развилка казалась чертой, после которой разговор должен закончиться и превратиться в действия.

Сын остановился.

— Доброй ночи.

Он коротко и привычно поцеловал мать в щеку. Инна коснулась пальцами его рукава, задержав на мгновение дольше обычного. Ткань была прохладной и гладкой. Под ней — сильная рука взрослого мужчины. И все же прикосновение осталось тем же, каким было, когда она поправляла сыну школьную форму или поддерживала перед первым самостоятельным шагом.

Каким бы ни был разговор, он оставался ее сыном. Не наследником, не хирургом, не мужчиной, которого требовалось срочно женить. Мальчиком, которого она когда-то держала на руках, пока Владислав ходил вокруг кругами и спрашивал, нормально ли дышит ребенок.

— Завтра Попова, — напомнил отец.

Аркадий кивнул.

— Я помню, отец.

— К вечеру фотографий в открытом доступе быть не должно.

— Не будет.

Уверенность полностью вернулась к сыну. С этого момента задача принадлежала Аркадию, и он мысленно занимался ее исполнением.

Он посмотрел на Инну.

— Лена действительно пойдет к Ольге?

— Не сразу. Сначала позвонит тебе несколько раз. Потом решит, что ты попал под чужое влияние. После этого пойдет спасать.

Аркадий помолчал.

— Ты все-таки ее жалеешь.

Инна посмотрела на старшего сына.

— Я жалею женщину, которая пятнадцать лет принимала твое удобство за свое будущее. Это не мешает мне считать ее опасной.

Аркадий принял ее ответ.

— Доброй ночи, мать, отец.

— Доброй ночи, сын.

Сын ушел вправо. Его шаги долго оставались слышны в пустом коридоре, затем исчезли за поворотом.

Инна смотрела вслед еще несколько секунд. Ей казалось, что темная фигура должна появиться между дверями, вернуться с дополнительным вопросом или возражением. Аркадий не вернулся.

Владислав подошел ближе и положил ладонь ей на спину. Туда, где она лежала сотни раз: на приемах, похоронах, семейных праздниках, в роддомах и больничных коридорах. Жест означал поддержку, направление, принадлежность, любовь и привычку одновременно. За тридцать пять лет они перестали разделять эти значения.

Артур по-прежнему держал свое место возле ноги хозяина. Пес посмотрел вслед Аркадию, затем на левый коридор и стал дожидаться, куда пойдет Владислав. Для него выбор никогда не был сложным.

— Ты уверена насчет Поповой? — спросил муж.

— Да.

— А насчет Буровой?

Инна посмотрела на закрывшиеся двери зимнего сада. За стеклом на толстых мокрых листьях лежал нижний свет. Галерея снова стала пустой и тихой.

— Нет, — ответила она.

Владислав слегка сжал ладонь у нее на талии.

— Хорошо.

Инна повернулась к нему.

— Почему хорошо?

— Потому что, когда ты уверена, мне обычно уже поздно что-нибудь менять.

Она улыбнулась. В его голосе была насмешка, признание и то доверие, в котором ее муж редко признавался вслух. Он всегда предпочитал ее сомнение уверенности.

Они пошли в свою часть дома. Артур двинулся рядом с хозяином. Звук шагов всех троих отразился от пустых стен и быстро исчез. За спиной остались закрытые стеклянные двери зимнего сада, а впереди ждали комнаты, где можно снять одежду и украшения, перестать держать спину и забыть до утра о всех семейных решениях.

Завтра Аркадий должен закончить историю, которую пятнадцать лет не считал отношениями, и начать другую, которой пока не существовало.

И Инна не знала, что в ответ с семьей колдунов Гордеевых сделает ведьма Бурова.