В доме Гордеевых завтракали обычно поздно.

Владислав Аркадьевич не любил утренней суеты в комнатах, где потолки уходили вверх на два этажа, а звук каблуков по мрамору отдавался на весь дом. Сначала звонки, распоряжения, короткие разговоры с управляющими клиник, сообщения от тех, кому позволено писать до девяти. Потом кофе и завтрак в семейном формате, если в этот день требовалось, чтобы семья выглядела семьей.

Сегодня требовалось.

Столовая была слишком велика для трех человек и слишком продумана, чтобы это казалось ошибкой. Высокие окна зала выходили на сосновый бор. Между окнами стояли узкие зеркала в темном дереве, новые, но сделанные так, чтобы гости спрашивали, не старинные ли. Вдоль одной внутренней стены тянулся камин из черного мрамора, широкий, неглубокий, с чугунной решеткой и тяжелым экраном, на котором листья и птицы сплетались в узор без просветов. Второй камин, поменьше, был в соседней гостиной, видимой через открытую арку. Там огонь еще не разжигали, но поленья уже лежали: береза к березе, темная кора к темной коре, словно и дрова в этом доме проходили сортировку.

На буфете стоял серебряный кофейник, тонкие чашки, фарфор с серо-синим ободком. В глубокой стенной нише на полке — хрусталь, муранское стекло, несколько старых склянок без этикеток и плоская шкатулка из темного дерева. Все, что прислуга не трогала. На каминной полке лежал гладкий серый камень с вырезанной на нем датой «1628», рядом — бронзовый нож для бумаги, слишком тяжелый для бумаги и слишком хорошо отполированный для украшения.

Возле камина, на ковре, располагался огромный черный немецкий дог. Артур не спал. Он лежал с вытянутыми передними лапами, массивной головой на уровне сиденья стула, и следил за комнатой так, как и положено хорошо обученной собаке: не глазами, а всем телом. На Инну Сергеевну он не реагировал, Аркадия признавал как часть мебели дома, но стоило Владиславу Аркадьевичу сдвинуть чашку, как пес едва заметно повернул ухо.

Хозяином пес считал только одного человека и не видел причин скрывать это от остальных.

Участок у Гордеевых был большой, ухоженный, с дорожками, которые зимой чистили раньше, чем снег успевал стать частью пейзажа. Но до берега Енисея отсюда было далеко. Формально дом тоже стоял в «Соснах», как и дом Буровой, но поселок давно привык к внутренним расстояниям, которые не измерялись метрами. Дом Аграфены стоял у самой воды, отдельно от остальных дорогих участков. Рядом с ней никто не стремился селиться вплотную: богатые люди тоже умели ценить заборы, пустые просеки и лишние повороты дороги, если на соседнем участке жила старая ведьма Бурова.

Поэтому, Гордеевы выбрали другое место: сухой высокий участок, хороший ровный подъезд, близкая охрана, лес вокруг дома, отсекающий хозяев от последствий чужих привычек. В конторе риэлторов поселка это называли вкусом. Владислав Аркадьевич считал это здравым смыслом.

— Самолет сел? — спросила Инна Сергеевна.

Она не смотрела в телефон. Телефон лежал рядом с чашкой, экраном вниз, как вещь, которую не пригласили участвовать в разговоре.

Инна Сергеевна и дома выглядела так, что могла принять гостей за пять минут и не поправить перед зеркалом ничего, кроме, возможно, застежки на браслете. Густые светлые волосы низко уложены, лицо — гладкое, холодное, сохранившее не только редкую красоту, но и породу. Возраст не смягчил ее черты, только убрал все лишнее. Высокие скулы, спокойный рот, светлые глаза под тяжелыми веками, кожа, за которой ухаживали не из страха старости, а из уважения к хорошему оружию. На ней был дорогой светлый домашний костюм, тонкая цепочка белого золота и кольцо с молочным камнем, которое не подходило к завтраку, но подходило к дому.

Аркадий проверил время.

— Через сорок минут. Если без задержки.

Он был похож на отца сильнее, чем хотел бы признать, и моложе, чем полезно человеку с такой внешностью. Темные волосы, правильный овал лица, прямой нос, четкий рот, синие глаза, которым пациенты в клинике начинали доверять раньше, чем успевали дочитать договор. В свои тридцать лет Аркадий прекрасно понимал, что его красота работает убедительнее диплома, но пока не научился ею утомляться. В белой рубашке, без галстука, с часами Patek Philippe на запястье он выглядел как хирург между двумя операциями, которому временно разрешили посидеть за семейным родительским столом.

Владислав Аркадьевич поднял чашку и сделал уверенный глоток.

— В Красноярске задержки редко спрашивают нашего разрешения, — проговорил он. — Но сегодня, думаю, обойдется.

У отца и сына была одна порода лица, только у Владислава Аркадьевича красота давно перестала просить подтверждений. В пятьдесят с лишним он сохранял то, что у большинства мужчин его возраста распадается: подтянутую фигуру, прямую спину, точеный профиль, темные волосы с серебром у висков, холодный взгляд и рот, не предназначенный для лишних объяснений. В молодости его, вероятно, считали очень красивым. Теперь считали влиятельным, и это было точнее.

Он пил кофе без сахара. Завтрак перед ним почти остыл: кусок красной рыбы, яйцо, зелень, два тонких ломтика хлеба. Владислав Аркадьевич никогда не ел быстро и никогда не клал себе на тарелку много. Даже посуда у него выглядела как документ, в котором не должно быть лишних строк.

— Мельников ее встретит? — спросила Инна.

— Разумеется, — ответил Владислав. — Аграфена поручила ему наследственное дело семьи Буровых. Старой ведьме нужен был человек, который одинаково понимает бумаги, завещания, нотариусов и то, что не стоит доверять нотариусам. Мельников для такой работы подходит идеально.

Аркадий легко усмехнулся.

— Адвокат с чернокнижными привычками.

— Адвокат с чернокнижной выучкой, — поправил Владислав. — Привычки бывают у любителей. Мельников не любитель.

Артур поднял голову, посмотрел на Владислава, поймал его сигнал и снова опустил морду на лапы. Не от скуки, а после разрешения не вмешиваться. В доме Гордеевых даже собака понимала разницу между напряженным разговором и приказом хозяина.

Инна взяла чашку, но не отпила.

— Он выполнит поручение Аграфены?

— Выполнит, — сказал Владислав. — Вопрос в том, сколько времени внучка старухи будет слышать только его объяснения. Первый голос рядом с наследницей часто становится для нее мерой всех остальных.

— Мельников не род, не кровь и не Красноярск, — возразил Аркадий.

— Именно. Поэтому он особенно был удобен покойнице, — ответил отец. — Его нельзя вписать в городские семьи, но можно поставить между внучкой и городом. Для первых дней этого достаточно.

Инна отпила кофе. Серебряная ложка лежала рядом с чашкой нетронутой: сахар в этом доме держали для гостей и для тех домашних, кому еще не объяснили, что некоторые послабления портят вкус.

— Ты называешь ее девочкой, словно ей шестнадцать.

— Для дома Буровой ей может быть сколько угодно, — сказал Владислав. — Для города она появилась сегодня утром.

На столе между столовыми приборами лежала тонкая папка. Не досье, так Гордеевы подобные бумаги не называли. Досье собирают на чужих, а Буровы, даже после смерти Аграфены, оставались им не совсем чужими. В папке были: распечатка информации рейса, сведения от нотариуса, копия уведомления о наследстве, несколько старых фотографий Веселены Буровой, снимок внучки и краткая справка по Мельникову, которую Владислав Аркадьевич даже не стал перечитывать. Про Мельникова он и так знал достаточно. В вот про Ольгу Веселеновну Бурову — меньше, чем хотел бы.

В доме Гордеевых это считалось не недостатком сведений, а нарушением порядка. Они всегда знали, кто в городе с кем спит, кому сколько должен, чей ребенок учится не в той школе, чей брат проиграл квартиру, и кто из средних и нижних семей держит на чердаке книги, которые лучше было бы сдать добровольно. Эти знания вслух властью не называли. Вслух говорили: связи, клиника, старые договоры, наблюдательность. Иногда — ответственность рода.

Инна придвинула к себе снимок внучки.

— Фото неудачное.

На снимке молодая женщина смотрела чуть мимо камеры. Лицо обычное, не ухоженное так, как ухаживали за лицами в клиниках Гордеевых, но глаза эту обычность портили. Левый — светлый, зеленый, правый — темный, карий. Даже плохая печать не смогла сделать их неприметными.

— Зато глаза удачные, — ответил ее муж. — Аграфена и после смерти сумела поставить подпись там, где ее увидят даже слепые.

Аркадий взял снимок, посмотрел внимательнее, чем раньше, и положил обратно.

— Похожа?

— На Веселену — в отдельных чертах, — сказал Владислав. — На Аграфену — глазами точно. Этого хватит, чтобы все старые семьи приняли ее появление всерьез.

— Они и так примут, — заметила Инна. — «Бурова» не та фамилия, которую в Красноярске можно встретить пожатием плеч.

В столовой стало тихо. За окнами качались сосны. На подъездной дорожке человек в серой куртке убирал опавшие ветки с такой тщательностью, словно от чистоты гравия зависел исход наследственного дела. В доме Гордеевых любили, когда от них зависело многое, а выглядело так, что все просто идет своим порядком.

— Старуха молчала все эти годы, — продолжила Инна. — Мы молчали. Нотариус молчал. Даже те, кто любил рассказывать после третьей рюмки про Аграфену в молодости, молчали, если разговор заходил о наследниках. А теперь внучка приезжает открыто, с Мельниковым и документами.

— Аграфена и свою смерть оформила так, чтобы город долго разбирал последствия, — сказал Владислав.

Аркадий посмотрел на мать с легким интересом.

— Ты говоришь как ее поклонница.

— Нет, — возразила Инна. — Я говорю как женщина, которая прожила рядом с этой фамилией достаточно лет и не считает старых ведьм сентиментальными бабушками.

Она положила снимок обратно, совместив его ровно с краем папки.

— Поэтому мы тоже не будем сентиментальными, — сказал Владислав.

Он повернулся к сыну.

— Ты встретишься с ней. Не у нотариуса, там будет Мельников, а он любит слушать лишнее. Лучше после. Повод найдется: город, дом, вопросы безопасности, клиника, старые знакомства семей. Не спеши с любезностью. Пусть сначала поймет, что в Красноярске с ней говорят не все, а только те, кто имеет право говорить.

— Понял.

Аркадий ответил без недовольства, без привычного сыновнего «я сам знаю», которое у мужчин его возраста часто заменяет мысль. В этом он выгодно отличался от Игоря, своего среднего брата. Аркадий мог хотеть своего личного, не отцовского, но умел не спорить с выгодой, если выгода была достаточно крупной.

— Нам нужна не благодарная наследница, — продолжил Владислав. — Благодарность быстро проходит. Нам нужна связка, которую не разорвут через месяц после оформления бумаг.

Аркадий прямо посмотрел на отца.

— Ты имеешь в виду брак?

— Брак, — подтвердил Владислав. — И дети. Без детей это будет красивый жест, а не новая линия.

Инна медленно поставила чашку.

— Ты говоришь так, словно девушка уже согласилась рожать в наших интересах.

— Я говорю, что у нее есть могущественная фамилия, огромное наследство, совсем нет своих людей в городе. И еще у нее необходимость быстро понять, кому верить, — ответил ее муж. — Все остальное зависит от того, кто окажется рядом в первые недели.

Аркадий не улыбался. В разговоре о браке он был не женихом, а представителем семьи, которому поручали сложные переговоры. Это Инне нравилось больше, чем юношеское тщеславие, но меньше, чем осознанная осторожность.

— Буровы и Гордеевы, — сказал Аркадий. — Кровь и имущество.

— Две самые сильные колдовские линии Сибири, — продолжил Владислав. — У Буровых остались старая кровь, дом, деньги, земля и страх, который до сих пор работает лучше большинства договоров. У нас — клиники, городские связи, управляемые семьи средних и нижних, деньги, тоже сильная кровь. Если Ольга станет твоей женой, ее наследство не растворится. Оно войдет туда, где ему место.

— В наш дом, — сказал Аркадий.

— В нашу систему, — поправил Владислав. — Дом — это просто стены.

Артур снова повернул ухо. Владислав опустил руку на стол, и пес замер.

— Ребенок от Аркадия и внучки Аграфены, — задумчиво сказала Инна. — Вот что ты хочешь получить.

— И не один, — уточнил Владислав. — Один наследник — слабая конструкция.

Инна не возразила. Лицо осталось спокойным, но взгляд задержался на глазах мужа.

— Тогда тем более нельзя начинать с давления. Женщина может выйти замуж по расчету, по страху, по усталости, по одиночеству, по желанию отомстить или спрятаться. Но если она решит, что ее заранее поставили на место матки при фамильном сейфе, она начнет сопротивляться даже выгоде.

— Поэтому с ней будет говорить Аркадий, а не я.

— Аркадий красив, воспитан и привык получать доверие до того, как его заслужил, — согласилась Инна. — Это полезно. Но женщина, приехавшая в чужой город к дому мертвой ведьмы, может оказаться внимательнее наших пациенток.

Аркадий слегка улыбнулся.

— Я умею разговаривать с женщинами, мама.

— Именно поэтому я и предупреждаю.

Владислав спокойно посмотрел на жену.

— С будущими активами особенно полезно разговаривать вежливо.

— С будущими женами полезно разговаривать так, чтобы они не услышали слово «актив» слишком рано, — возразила Инна.

Аркадий снова взял снимок. На этот раз долго не отпускал.

— Она из Москвы, — сказал Владислав. — Москвичи считают, что региональные правила написаны мелким шрифтом и не обязательны. Объясни ей обратное. Но аккуратно. Без лекций.

— Ей нужно показать не правила, а выгоду, — не согласилась Инна. — Правила она почувствует сама, как только войдет в дом Буровой и увидит, сколько людей считают ее появление своим делом или своей проблемой.

— Выгоду она должна увидеть тоже быстро, — ответил муж. — Защита семьи. Четкое место в городе. Доступ к тем, кто умеет без шума решать проблемы. Муж, который не испугается фамилии «Бурова» и не продаст ее интересы первому московскому посреднику.

Аркадий положил снимок в папку.

— Я не буду делать ей предложение в первый день нашего знакомства.

— В первый день ты должен стать человеком, к которому ей захочется обратиться во второй, — сказал Владислав. — Этого достаточно.

Инна положила ложку на блюдце. Тихий звук в высокой столовой прозвучал отчетливо.

— Аркадий, но у тебя есть Лена.

Имя прозвучало негромко, но столовая отреагировала на него: мужчины одновременно сделали вид, что ничего особенного не произошло.

Артур поднял голову. Владислав не посмотрел на него, и пес не опустился обратно. Остался следить. Воспитанная собака в доме колдунов быстрее прислуги учится распознавать интонации, после которых люди начинают двигаться слишком осторожно.

Аркадий откинулся на спинку стула.

— Мы это обсуждали.

— Нет, — сказала Инна. — Вы с отцом это закрывали. Обсуждать — другое.

Владислав не вмешался. Он взял нож и аккуратно сдвинул крошку с края тарелки. Жест был небольшой, едва заметный, но Аркадий его увидел. Инна тоже.

— Лена знает правила, — сказал Аркадий.

— Лена знает те правила, которые ей было выгодно считать правилами, — ответила Инна. — Она со школы рядом с тобой. Сначала как девочка из подходящей семьи, потом как девушка, которую все видели рядом, потом как женщина, которой никто прямо не обещал брака, потому что обещанное пришлось бы выполнять или нарушать вслух.

— Я ей ничего не обещал.

Инна посмотрела на сына без раздражения. Раздражение было бы уступкой. Она не была мягче мужа. Это часто не понимали те, кому она позволяла говорить с собой только о погоде, благотворительных ужинах, ремонте холла и новых аппаратах для шлифовки кожи. Но, в отличие от Владислава, она не считала женские обиды мелкими только потому, что мужчины не умеют их правильно взвесить. Женская злость может годами жить под маникюром, улыбкой, беременностью, новой квартирой, чужими детьми и хорошим тоном. Инна знала это без всякой романтики. Просто по опыту.

— Мужчины слишком любят эту фразу. Она кажется им чистой. На самом деле от нее просто пахнет чужой работой: кто-то другой потом объясняет женщине, почему годы ее жизни теперь не считаются.

Аркадий отрицательно качнул головой, не соглашаясь с матерью.

— Это не договор.

— Конечно, — сказала Инна. — Поэтому и опасно.

Владислав наконец поднял глаза от тарелки.

— Лена не будет проблемой.

— Она уже проблема, если о ней надо думать, — сказала Инна.

— Лена из средней семьи, еще ее прабабка была только нижней ведьмой, — ответил Владислав. — Ее мать умна ровно настолько, чтобы понимать границы. Им невыгоден скандал.

— Скандал — это когда бьют посуду в гостиной, — сказала Инна. — Умные женщины редко тратят фарфор. Они ждут, где треснет чужая выгода.

Аркадий помолчал. На его лице отразился расчет, к которому добавили новую строку.

— Я поговорю с ней.

— И не как с пациенткой после операции, когда она уже заплатила, лежит под нашими капельницами и боится признаться, что ей больно.

Аркадий усмехнулся.

— Мама.

— Я не про жалость, Аркадий. Жалость вообще плохой советчик. Я про технику безопасности.

В этом словосочетании в доме Гордеевых было больше смысла, чем в большинстве семейных наставлений. Техника безопасности касалась не только операционных, договоров и старых предметов, которые нельзя ставить на солнечный подоконник. Она касалась людей. Особенно ведьм, которым слишком долго позволяли надеяться.

— Я поговорю, — повторил Аркадий.

Владислав дождался, пока они закончат, и вернул разговор туда, где ему было место.

— Твоя связь с Леной не должна выглядеть как препятствие. Для Ольги — тем более. Если внучка Буровой выросла вне семей, у нее будет естественное недоверие к любым готовым ролям. Это снизит цену нашего предложения.

— Она не получит от меня предложения в первый же день, — повторился Аркадий.

— Она должна понять, что предложение возможно, раньше, чем кто-то другой объяснит ей, почему оно опасно.

Инна снова взяла документы из папки.

— А если она не такая простая, как кажется по этой справке?

— Тем лучше, — сказал Владислав. — Простые люди плохо держат большие наследства. Их приходится вести за руку. Они пугаются и начинают искать мораль там, где нужна воля и сила. Если Бурова умная, с ней можно работать.

— А если она похожа на Аграфену не только глазами?

Владислав слегка улыбнулся.

— Тогда Аркадию придется быть убедительнее.

Инна не ответила улыбкой. Перед ней лежала фотография девушки, которая сейчас летела через полстраны в Красноярск. Для Гордеевых фамилия Буровой была частью городской истории. Для самой наследницы город был чужим.

— Она может быть напугана, — сказала Инна. — Одна, после смерти бабки, с чужим адвокатом рядом. И вокруг люди, которые знают о ее семье больше, чем она сама.

— Напуганные люди быстрее ищут опору.

— Именно поэтому не стоит первым же движением показывать, что за помощь придется платить.

Аркадий снова посмотрел на фотографию. На этот раз задержался на лице дольше. Профессиональная привычка хирурга сработала автоматически: взгляд разбирал черты отдельно, замечал пропорции, искал то, что можно изменить без грубого следа.

— Я не буду ее загонять.

— И не надо, — ответил Владислав. — Она должна сама решить, что ей нужна помощь. Твоя задача — оказаться рядом в подходящий момент.

Инна провела пальцем по краю папки.

— Только помощь должна быть удобна прежде всего ей. Если мы слишком явно устроим все под себя, она это заметит.

Владислав с одобрением посмотрел на жену. Он ценил Инну именно за такие поправки: не мягкие, не добрые, а точные там, где мужская самоуверенность может не заметить грязный след.

— Учтем, — сказал он.

Телефон Аркадия коротко завибрировал. Он посмотрел на экран.

— Рейс сел.

Владислав не потянулся к своему телефону. Инна перевернула свой экраном вверх, но тоже не взяла.

Несколько секунд никто не говорил.

Артур поднялся с ковра и подошел к Владиславу, остановился у его кресла, положив голову рядом с подлокотником. Гордеев опустил руку и коротко коснулся черной гладкой шерсти. Артур замер. Не ластился, не просил. Просто занял место при хозяине.

За окнами неподвижно стояли сосны. А далеко по поселку начиналась та часть «Сосен», куда люди не любили ездить без причины. Там, на берегу Енисея, стоял дом Буровой. — Хорошо, — сказал Владислав. — Пусть город посмотрит на внучку. Аркадий убрал телефон. — А потом? — А потом, — сказал Владислав, — она должна увидеть, кто в этом городе умеет быть полезным. Инна поднялась первой. — Только не забудьте, что полезность не всегда вызывает благодарность. Владислав посмотрел на жену снизу вверх. — Благодарность переоценивают. — Тогда хотя бы не дайте ей повода для обиды, — ответила Инна. — Аркадий тоже встал. Он взял со стола снимок Ольги Буровой, посмотрел еще раз и положил обратно в папку. Разные глаза на плохой печати выглядели как фамильная отметка, которую Аграфена оставила городу вместо объяснений.

— Я буду в клинике до обеда, — сказал он. — Потом освобожусь.

— Освободись раньше, Мельников прямо с самолета повезет ее к нотариусу, — ответил Владислав. — Мне не нравится, когда первый день целиком достается чужому человеку.

— Он выполняет поручение Аграфены, — напомнила Инна.

— Именно, — ответил Владислав. — А мертвым ведьмам не стоит уступать времени больше, чем они уже забрали при жизни.

Инна ничего не сказала.

Аркадий поправил часы на запястье, привычным движением проверяя то, что не нуждалось в проверке. Потом взял смартфон и вышел из столовой.

Артур не пошел за ним. Пес остался возле Владислава, и в этом было больше семейной расстановки сил, чем во всех словах, сказанных за завтраком. Сын мог быть наследником, лицом сети клиник пластической хирургии, будущим хозяином городских договоров и колдовских семей. Но дом, собака, утренний порядок, тяжелые камины, склянки за стеклом и тишина под высокими потолками принадлежали Владиславу Аркадьевичу.

Инна остановилась у окна. Из столовой не было видно Енисея. Гордеевы специально жили так, чтобы не видеть воду каждое утро. Но сегодня она ясно представила другой дом: темные окна, сосны у забора, холодный берег, машину Мельникова у ворот и женщину из московского самолета, которой уже успели придумать место за несколькими столами.

В этом городе редко ждали человека просто так.

Обычно ждали будущую родню, будущую добычу или будущую проблему.

Инна посмотрела на свое отражение в стекле: светлые волосы, спокойное лицо, кольцо с молочным камнем у горла. Потом — на папку, оставленную на столе.

— Лена быстро не смирится, — задумчиво проговорила она.

Владислав поднял глаза на жену.

— Тогда ей помогут, медленно.

Инна чуть улыбнулась. Без тепла.

— Главное — не перепутать медленно с поздно.