Вблизи незнакомец оказался ошеломительно по мужественному красив. Высокий, широкоплечий, с сильным телом, которое не скрывал дорогой костюм. В светлых волосах было много серебра, но оно не старило, а только подчеркивало холодную ясность голубовато-серых глаз и резкий рисунок лица. Высокие скулы, прямой нос, твердая линия челюсти, четко очерченный рот. Обветренная кожа и складки возле глаз лишали эту красоту гладкости, делая ее живой, зрелой и оттого еще более сильной.

До мужчин оставалось несколько шагов, когда их голоса начали отделяться от общего гула. Вера еще не разбирала каждое слово, но уже услышала в интонациях то, чего не замечала в разговорах Лопатина с остальными гостями: привычность.

— Ну как, все спокойно? — спросил светловолосый мужчина.

— Слава богу. Но работы хватает.

— У нас тоже.

Лопатин усмехнулся чему-то понятному им обоим. Незнакомец ответил короткой улыбкой и первым заметил приближавшихся Веру с Аркадием. Разговор оборвался, но его легкость еще оставалась на лицах мужчин.

— Алексей Михайлович Веденин, — представил Гордеев. — Командир воздушного судна и летчик-инструктор авиационно-спасательного подразделения МЧС.

Светловолосый мужчина протянул руку:

— Рад познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Алексей Михайлович.

Пальцы летчика бережно сомкнулись на ладони девушки. Она ответила на рукопожатие, потом посмотрела в глаза Веденина и забылась. Исчезли Серенада Элгара, гости, даже стоявший рядом Аркадий. Остались только сильная теплая ладонь и мужчина, заслонивший собой все остальное.

Веденин разжал пальцы и Вера опомнилась. К счастью, Хела смогла вернуть на лицо спокойную вежливость.

Аркадий продолжил тем же ровным тоном, которым до этого называл должности и семейные связи:

— Последние пять лет Алексей Михайлович был очень близок с Аграфеной Матвеевной.

Веденин смотрел прямо на Веру. Еще секунду назад возле глаз лежали складки от приветливой улыбки, теперь лицо стало неподвижным. Он не смутился, не отвел взгляда, не добавил ни слова к сказанному Аркадием.

Музыка продолжалась. Смычки двигались мягко и согласованно, рядом негромко разговаривали гости. Девушка слышала все это одновременно и слишком отчетливо, как бывает, когда несколько секунд растягиваются и каждое лишнее движение приобретает вес.

— Мне очень жаль, Ольга Веселеновна.

Голос светловолосого мужчины прозвучал спокойно. Только после последних слов рот на мгновение сжался, а взгляд изменился. И в этой короткой неподвижности оказалось больше скорби, чем во всех формальных соболезнованиях, услышанных Верой за вечер.

Она выдержала паузу.

— Благодарю. Примите и вы мои соболезнования.

Веденин слегка склонил голову, продолжая смотреть в глаза девушки.

— Если я могу вам в чем-то помочь, Ольга Веселеновна, прошу, обращайтесь без стеснения.

— Спасибо, Алексей Михайлович. Я буду иметь это в виду.

Вера поднесла бокал к губам и сделала ненужный ей глоток. Газированная вода холодно прошлась по языку и горлу.

Покойной в последние пять лет было за девяносто. Веденину сейчас около пятидесяти, может быть немногим больше. То есть, когда этому красивому мужчине исполнилось двадцать, Аграфене было уже больше шестидесяти. Значит, он принадлежал к поколению, для которого покойная ведьма всегда была пожилой женщиной.

Известные Вере мужчины Аграфены выстроились в четыре разные истории. Павла ведьма Бурова удерживала при себе родовым договором, унижая и причиняя боль. С дедом Аркадия у нее был бурный, но короткий роман, а много лет спустя она уничтожила этого колдуна, наказывая за изнасилование какой-то молодой женщины. Генриха Аграфена спасла от смерти, учила, дарила подарки и вызвала добровольную преданность, не исчезнувшую за восемьдесят лет. Алексей Михайлович добавлял к этому ряду красивого зрелого любовника, появившегося на излете лет жизни.

Что именно связало Аграфену с Ведениным, Вера не знала. Возможно, за этой близостью стояли обстоятельства, о которых ей не рассказали. Но лицо летчика-инструктора не походило на лицо человека, дождавшегося освобождения. Он явно скорбел по женщине, которой было за девяносто, когда они сошлись. Если он действительно оставался рядом с Буровой по собственной воле, выходило, что могущественная ведьма не просто выбрала красивого мужчину. Красивый мужчина тоже выбрал ее.

Пока это оставалось догадкой, и все равно задевало сильнее, чем Вере хотелось. За неделю, проведенную в Красноярске, она сама могла поставить напротив этой биографии только два унижения. Аркадий при первой встрече не смог скрыть разочарование. Дик позволил ей ожидать секса, а затем отказал. Вера прогнала воспоминания, но сравнение уже состоялось.

Вера выдала себя за внучку покойной ведьмы, поселилась в ее доме, носила ее вещи и тратила ее деньги. Но близкий мужчина покойной, к сожалению, в опись наследственного имущества оказался не включен.

Хела продолжала смотреть на Веденина спокойно и вежливо. А девушка чувствовала себя ничтожеством, проигравшим в свои двадцать семь девяностолетней женщине.

Аркадий дождался, когда разговор закончится, и повел ее дальше. По дороге он заранее объяснил семейную схему:

— Следующие — Надежда Сергеевна и Марина Сергеевна Ларины. Они сестры. Замужем за братьями Громовыми.

— Поняла.

Музыка опять сменилась. В легком, энергичном движении новых нот Вера с удивлением узнала произведение Холста: Сюита Святого Павла.

Аркадий представил старшую сестру:

— Надежда Сергеевна Ларина. Она возглавляет совет директоров семейного агропромышленного холдинга «Велес». Илья Андреевич Громов, ее муж. Он отвечает за мясокомбинат, финансы и крупные контракты. Андрей Ильич, их сын. Занимается продажами всей продукции холдинга.

Надежда Сергеевна протянула руку первой.

Светлые волосы, ясные голубые глаза, сильные скулы, спортивная подтянутость и собранное лицо. Одежда руководителя, выбранная не для того, чтобы изображать делового человека, а потому, что женщина действительно проводила дни за решениями, от которых зависел большой холдинг.

— Рада познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Надежда Сергеевна.

Илья Андреевич был крупным, широкоплечим, с темными волосами, глубокими голубыми глазами и тяжелой мужской красотой. Уверенная улыбка не смягчала массивную линию челюсти.

— Очень приятно.

— Взаимно, Илья Андреевич.

Андрей Ильич повторял отца молодым и более подвижным. Темно-русые волосы, светлые голубовато-зеленые глаза, широкие плечи и та же тяжелая линия челюсти, которая пока не успела придать лицу суровость. Энергичная улыбка делала его моложе, он явно хотел выглядеть взрослым представителем семьи и поэтому вкладывал в официальность больше усилий, чем требовалось.

— Рад знакомству, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Андрей Ильич.

Аркадий перешел ко второй семье:

— Марина Сергеевна Ларина, младшая сестра Надежды Сергеевны. Она руководит животноводческим комплексом и племенной работой. Павел Андреевич Громов, ее муж и младший брат Ильи Андреевича. Он занимается молокозаводом, логистикой, техникой и снабжением. Лев Павлович, их сын.

Марина Сергеевна была похожа на старшую сестру светлыми волосами, высокими скулами и ясным лицом, но серо-голубые глаза смотрели мягче, а свободная манера держаться убирала из сходства Надеждину жесткую собранность. Хорошо сидевшая одежда выглядела практичной и дорогой, выбранной человеком, которому важнее удобство в работе, чем впечатление на окружающих.

— Очень рада познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Марина Сергеевна.

— Очень рада познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Марина Сергеевна.

Павел Андреевич напоминал старшего брата: темные волосы, синие глаза, широкие плечи, но челюсть менее жесткая, а выражение глаз — спокойнее. Он выглядел человеком, который не говорит о контроле, а на деле разбирается, где именно сломалась техника и почему поставка не пришла вовремя.

— Рад знакомству.

— Взаимно, Павел Андреевич.

Лев Павлович заранее выпрямил спину. Восемнадцать лет считывались хорошо: темные волосы, серо-голубые глаза, крупное тело и тяжелая семейная линия челюсти принадлежали взрослому Громову, но лицо сохраняло подростковую подвижность. Дорогой костюм сидел хорошо, однако юноша помнил о нем при каждом движении.

— Очень приятно познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Мне тоже, Лев Павлович.

Надежда Сергеевна дождалась окончания представлений:

— От всей нашей семьи примите соболезнования.

— Благодарю.

Затем собеседница явно решила не тратить время на легкие разговоры.

— Аграфена Матвеевна не любила частых визитов, но никогда не отказывалась выслушать, когда дело действительно важное.

В вопросе Надежды Вера услышала проверку: сможет ли семья однажды прийти к новой Буровой и рассчитывать хотя бы на разговор.

Вера не знала, что Аграфена делала после того, как выслушивала. Обещание продолжить неизвестный порядок могло обойтись дороже прямого отказа.

— Мне предстоит многое узнать о ее делах.

Надежда Сергеевна выдержала короткую паузу и приняла границу:

— Разумеется. Сейчас у вас достаточно собственных дел. Дорога из Москвы прошла спокойно?

— Да, благодарю.

Илья Андреевич добавил:

— Хорошо. В это время погода не всегда считается с расписанием.

— Мне повезло.

Надежда сама закрыла опасную тему и перевела разговор так гладко, что просьба о будущем доступе исчезла под обычной светской любезностью. Но она уже прозвучала и была услышана.

Лев Павлович продолжал смотреть на глаза Веры. Взгляд переходил от зеленого к темно-карему, задерживался и возвращался. Потом юноша спохватился и перевел внимание на родителей.

Именно рядом с Лариными и Громовыми Вера перестала искать отдельные объяснения.

Сначала Владислав, Инна и Аркадий показались ей уникальным исключением. Потом к ним прибавилась боковая ветвь Гордеевых, два брата Вельских, Веденин. Теперь перед Верой стояли две светловолосые сестры, два крупных темноволосых брата и их сыновья — еще одна семья, в которой привлекательность не возникла случайно, а последовательно повторилась в поколениях. Весь зал состоял из колдунов и ведьм, обладавших той внешностью, которую в обычной жизни называют редкой, породистой или элитной. Разные типы, разные возраста, разные лица, и ни одного просто обычного.

Страннее всего было то спокойствие, с которым они относились друг к другу. Никто не любовался лицом Аркадия, не оглядывался на Елизавету, не следил взглядом за Ведениным. Тот уровень красоты, который в любом другом обществе дал бы человеку отдельную власть, здесь не считался преимуществом. Им обладали все.

Вместе с колдовской силой, фамилиями, состояниями и положением старые семьи веками передавали детям лица и тела, отобранные и закрепленные внутри рода. Зал был наполнен мужчинами и женщинами неправдоподобной красоты, а сами они воспринимали ее как обычное устройство мира.

Вера осталась обычной молодой женщиной с обычным лицом. Древние платье и обувь сделали ее безупречно одетой, гетерохромия и имя Ольги Буровой — значительной. И присутствующим этого оказалось достаточно, чтобы принять в свой круг.

Аркадий повернулся к Вере, ярко-синие глаза задержались на ней с вниманием, которое можно объяснить обязанностью сына хозяев по приему важной гостьи, не более.

Подошел очередной официант с очередным подносом. В этот раз предлагали миниатюрные тарталетки и канапе с тонкими ломтиками холодного мяса, паштетом, сыром и лесными ягодами.

Илья Андреевич указал на одну из закусок:

— Рекомендую попробовать. Это из нашей продукции.

Андрей Ильич взял порцию. Павел потянулся следом. Производители ели собственную еду, значит, верили в ее качество.

Желудок девушки возмущенно сжался, но Хела не нуждалась в еде.

— Благодарю, я сыта.

Официант перевел поднос ближе к Марине Сергеевне.

Аркадий услышал третий отказ. Его взгляд на секунду опустился к бокалу Веры, где оставалось меньше половины воды, и снова поднялся.

Надежда Сергеевна вернулась к одежде на девушке:

— Аграфена Матвеевна очень берегла эти вещи. После похорон матери, кажется, ее в них больше и не видели никогда.

— Или просто никто не понимал, что это они, — возразила Марина Сергеевна. — Аграфена Матвеевна любила разнообразие.

Вера вспомнила, сколько видов приняло платье перед зеркалом. Синий цвет, винный, бархат, шелк, другая форма рукавов, воротника, лифа, юбки. Туфли меняли носок, каблук и размер. Узнать комплект после полного изменения было бы невозможно.

Последними Аркадий представил пару, стоявшую у рояля.

— Даниил Олегович Руднев, начальник Красноярского центрального почтамта. Его семья занимается подтвержденной передачей сообщений, уведомлениями и сохранностью печатей. Софья Марковна, его жена. Она реставратор бумаги и документов, работает со старыми архивами и частными коллекциями.

Даниил Олегович оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет тридцати пяти. Густые темные волосы, смуглая кожа, голубые глаза, прямой нос, выраженные скулы и тяжеловатая линия нижней челюсти придавали правильному лицу южную мужскую красоту. Короткая темная щетина выглядела столь же аккуратной, как строгий костюм, сидевший без единой лишней складки. Та же выверенность чувствовалась в прямой осанке, точном рукопожатии и короткой паузе перед словами.

— Рад познакомиться, Ольга Веселеновна.

— Взаимно, Даниил Олегович.

— Примите наши соболезнования, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Даниил Олегович.

Софья Марковна протянула руку вслед за мужем. Высокая, тонкая, с длинными светлыми волосами, теплой золотистой кожей и большими светло-зелеными глазами, она обладала мягкой красотой, которую спокойное выражение лица делало по настоящему безмятежной. Четкие скулы, полный рот и тонкий прямой нос придавали нежным чертам ясность, не позволяя стать кукольными. Простая светлая одежда без украшений не скрывала ее внешность, а оставляла лицо единственной деталью, на которой задерживался взгляд.

— Очень приятно, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Софья Марковна. Мне тоже приятно.

Даниил Олегович тут же спросил:

— Разбор архива Аграфены Матвеевны, вероятно, займет у вас немало времени?

Перед Верой возникли шкафы, консоли, тумбочки, полки, ящики и коробки, до которых она еще не добралась. Где-то среди них продолжала лежать ненайденная статуэтка.

— Полагаю, что да.

Почтмейстер понимающе кивнул:

— Если среди бумаг Аграфены Матвеевны обнаружатся документы, требующие дополнительного изучения, Софья Марковна сможет помочь.

Его жена уточнила:

— Если вы сочтете это необходимым.

— Благодарю. Я буду иметь это в виду.

Предложение было разумным и потому особенно опасным. Вера не знала, где заканчивается профессиональная добросовестность Рудневых и начинаются интересы старых семей.

Софья перевела взгляд на платье Веры и произнесла с тихим восхищением:

— Подумать только: девятьсот девяносто восьмой год. Зеркал еще нет, только отполированные серебряные пластины, портновского искусства в привычном смысле тоже нет, а Всеслава Бурова создает такое чудо.

Серебряная пластина, закрепленная на мутном зеркале, возникла перед глазами так ясно, что Вера вспомнила холод неровного металла под пальцами. Тогда она посчитала серебро странной прихотью изготовителя. Теперь порядок перевернулся: пластина возникла первой, стекло за ней появилось спустя века.

Хела снова пришла на помощь и выдала лишь спокойную улыбку.

— А представьте, сколько сил для этого понадобилось, и просто ради возможности менять одежду, — заметила незаметно подошедшая сзади Елизавета Андреевна.

Реставратор несогласно покачала головой:

— По легенде, Всеслава лечила жителей Мурома от последствий массового отравления спорыньей и сделала эту прелесть, чтобы не тратить ценное время на изготовление платьев и обуви.

Вера не дала говорящим заметить, что имя Всеславы и историю происхождения вещей она услышала впервые. Платье и туфли правильного цвета за несколько секунд дали доказательства родства, которые девушка не смогла бы подстроить сознательно. Ольга Бурова вошла в дом своей бабки, нашла родовую вещь, сумела ею воспользоваться и на первое знакомство с красноярскими семьями выбрала именно тот цвет ткани, который принадлежал ее семье.

К завершению знакомства гости начали смешиваться. Борис Григорьевич перешел к Илье Андреевичу. Александр присоединился к Вельским. Маргарита Павловна остановила Софью возле фуршета. Надежда Сергеевна подошла к Инне. Лев Павлович оказался рядом с Елизаветой.

Владислав Аркадьевич оставался активным хозяином приема. Разговаривал со старшими мужчинами, переходил от Григория к Лариным и Громовым, затем к Рудневу и Веденину. Инна Сергеевна тоже активно двигалась по залу, беседуя с женщинами и следя за работой официантов.

Аркадий оставался рядом с Верой. К счастью, он не превращал сопровождение в непрерывное ухаживание и не заполнял каждую паузу. Иногда отходил на шаг, позволяя Вере самостоятельно закончить разговор, затем оказывался ближе, когда к группе присоединялся новый человек. Если имя могло потеряться в памяти девушки среди уже названных, повторял его в естественной реплике. Он не касался Веры, не пытался увести ее из общего зала и не возвращался к прежним приглашениям. Каждое его действие имело безупречное объяснение ролью старшего сына хозяев приема, сопровождающего главную гостью.

Григорий Владиславович отделился от группы возле окон и направился к белому роялю. По гладкому мрамору пола трость ступала раньше правой ноги, серебряная рукоять коротко вспыхивала каждый раз, когда старик проходил через свет от высоких окон. Он не окликнул Инну Сергеевну и остановился в нескольких шагах, дожидаясь, пока она закончит разговор с Надеждой Лариной.

Хозяйка выслушала последнюю реплику, ответила, едва заметно коснулась пальцами руки собеседницы и повернулась к старому колдуну.

— Инна Сергеевна, я давно не слышал Брамса в вашем исполнении. Сыграете?

Дружный хор голосов подхватил просьбу старого колдуна.

Инна Сергеевна не стала отказываться ради приличия и не потребовала долгих уговоров. Передала бокал подошедшему официанту, убедилась, что тот принял его за ножку, и ответила:

— Хорошо.

Аркадий повернулся к Вере:

— Если позволите, Ольга Веселеновна, отсюда лучше слышно.

Он указал на место сбоку от рояля, где белый корпус оставлял Вере обзор большей части зала.

— Благодарю.

Гордеев провел ее между креслами. Люди расступались, освобождая Ольге Буровой дорогу, и снова смыкались за спиной. Вера остановилась рядом с инструментом. Аркадий занял место чуть позади и справа, достаточно близко, чтобы обратиться к ней негромко, но не создавая видимости интимного разговора.

— Мама закончила фортепианный факультет Новосибирской консерватории с красным дипломом.

Вера посмотрела на Инну Сергеевну. Та уже открыла крышку клавиатуры и поправила банкетку, не привлекая к этим действиям внимания.

— Тогда просьба Григория Владиславовича вполне понятна.

Инна Сергеевна села за рояль. Светлое платье легло вокруг сиденья строгими складками. Она выпрямила спину, на несколько секунд оставила руки на коленях и просто смотрела на клавиши. Ни просьбы о тишине, ни взгляда в зал, проверяющего, все ли готовы слушать.

Первые звуки оказались тихими настолько, что оставшиеся голоса сами погасли. Разговор возле окон оборвался на середине фразы. Официанты остановились у стен, удерживая подносы. Даже люди, которым не хватило места возле рояля, повернулись к инструменту.

Вера быстро узнала интермеццо. Мелодия возникла осторожно, без торжественного вступления, как мысль, до которой человек наконец позволил себе дойти. Несколько тактов удерживались в прозрачном равновесии, затем звук стал глубже, теплее и заполнил пространство между роялем, окнами и темной стеной зимнего сада. Белый корпус отражал движение рук.

Инна Сергеевна играла так же, как вела прием. Внешняя мягкость не ослабляла контроля. Она не подчеркивала красивую фразу движением головы, не задерживала руки над клавишами ради впечатления, не подсказывала лицом, где слушатели должны почувствовать печаль. Точный нажим, выверенная пауза, ровное дыхание. Музыка получала все необходимое и ничего лишнего.

Вера следила за руками хозяйки и постепенно перестала замечать стоявшего рядом Аркадия. Впервые с момента появления в зале от нее ничего не ждали. Не требовалось запоминать имена, отчества, должности и родственные связи. Не нужно было угадывать, где светская любезность скрывает опасность. Можно было не выбирать между холодностью и чрезмерной теплотой, не следить за тем, что делают ее глаза, губы и пальцы вокруг бокала. Хела тоже могла отдохнуть.

Страх никуда не исчез. Он оставался внутри, как напряженная мышца, которую нельзя расслабить полностью. Любой человек в этом зале был по-прежнему опасен для Веры. Но пока звучал Брамс, тревога на несколько минут отступила и согласилась ждать.

Вера знала это интермеццо давно. Музыка принадлежала ее московской жизни, где в программе можно прочитать имя композитора, купить билет на дешевое место и провести два часа среди незнакомых людей, которым от нее ничего не нужно. Теперь знакомая мелодия звучала в доме Гордеевых перед колдунами и ведьмами, собравшимися посмотреть на наследницу Аграфены Буровой.

Вера перевела взгляд с рук Инны Сергеевны на зал.

Григорий Владиславович стоял в стороне от всех, опираясь обеими руками на серебряную рукоять трости. Его худое лицо стало неподвижным, светло-голубые глаза смотрели на Гордееву, не отрываясь. Владислав Аркадьевич остановился возле окон. Рядом с ним находились Веденин и Илья Громов, но никто из мужчин не разговаривал. Надежда и Марина стояли вместе. Братья Вельские, одинаково светлые в октябрьском сумраке, слушали по-разному: Марк следил за музыкой, Герман продолжал видеть весь зал.

Лопатина Вера нашла с трудом. Он стоял у дальней стены, где начинался проход к выходу, и смотрел не на рояль. На нее. Когда их взгляды встретились, Артем не изменил выражения лица и перенес внимание на Инну Сергеевну.

Музыка достигла напряженной середины, на короткое время стала плотной и тяжелой, потом снова раскрылась и пошла к неизбежному успокоению. Исполнительница не стала ускорять развязку. Последние фразы прозвучали с той же точностью, с какой она принимала гостей, распределяла внимание и руководила персоналом, обслуживающим прием.

Финальный звук задержался в пространстве. Пальцы Инны Сергеевны оставались на клавишах, пока он полностью не исчез. Потом она профессиональным движением подняла руки с клавиатуры и положила на колени.