Лопатин не двинулся с места. Вера тоже осталась стоять у могилы, глядя вслед директору. Тот не ускорял шаг и ни разу не оглянулся, хотя за его спиной находился человек, пообещавший минуту назад свернуть ему голову. Длинное пальто мягко расходилось вокруг ног. Темная фигура несколько раз исчезала за стволами лиственниц, снова появлялась между памятниками и постепенно уменьшалась, пока не скрылась за поворотом.

Только тогда Артем немного отступил, перестав заслонять Веру плечом.

На участке снова стало тихо. Черная лента шевельнулась на лилиях и легла между белыми лепестками. Замерзшие розы в бронзовой вазе оставались неподвижными. Все вернулось к прежнему виду, словно высокий мужчина с красными глазами и клыками не появлялся возле могилы Аграфены, не целовал Вере руки и не предлагал себя в число ее друзей.

Она посмотрела на правую перчатку. Тонкая кожа не сохранила следов от его губ. Но пальцы помнили мягкое давление чужой ладони.

— Кто он? — спросила Вера.

Лопатин продолжал смотреть на дорожку.

— Мелкий бес.

Вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать, насколько хорошо Ольга Бурова должна разбираться в местной нечисти:

— А такие действительно бывают?

Артем повернул голову. Несколько секунд внимательно смотрел на нее, потом едва заметно поморщился.

— Это прозвище. Так его называла Аграфена Матвеевна.

Выходило, что еще один вид сверхъестественных существ можно не добавлять к перечню существующих. Впрочем, после человека, способного по желанию отращивать клыки и менять цвет глаз, облегчение показалось девушке незначительным.

— Расскажите о нем поподробнее, пожалуйста. Мне интересно.

Лопатин перевел взгляд на могилу Аграфены. Белые лилии закрывали часть темной земли, темно-красные розы покорно умирали в бронзовой вазе. Потом склонил голову, постоял несколько секунд, не говоря ни слова, затем направился к выходу с родового участка.

Вера пошла рядом.

Они переступили низкий гранитный бордюр и свернули на дорожку, ведущую вниз. Лопатин держался ближе к ее внешнему краю, оставляя Вере место возле памятников. Он уже не оглядывался туда, где исчез Шварцгест, но прежняя расслабленность к нему не вернулась. Плечи оставались чуть жестче обычного, шаг — быстрее, чем по дороге к могиле.

— Шварцгесты поселились в Красноярске при Елизавете Петровне, — наконец заговорил Артем. — По крайней мере, их присутствие здесь с того времени подтверждается записями. Откуда они прибыли, точно никто не знает. Сами называли то Пруссию, то Саксонию, то еще какое-нибудь немецкое княжество, которое к моменту рассказа переставало существовать.

— Удобно.

— Наверное. Примерно через сто лет, при Александре II, Гордеевы поручили им надзирать за чернокнижниками.

Вера внимательно смотрела на него.

— Что входило в надзор?

— Проверять, чем занимаются. Какие ритуалы проводят, с кем работают, что хранят. Докладывать Гордеевым о тех, кто становился опасен для Красноярска.

В спокойном изложении Лопатина поручение звучало как служебная обязанность.

— И Шварцгестам это понравилось, — добавил Артем. — Даже слишком.

Вера подождала продолжения, но Лопатин замолчал.

Они прошли мимо памятника пожилой женщине, сидевшей в каменном кресле. На ее коленях лежала раскрытая книга, в углублении между страницами скопился снег. Вера только возле следующего поворота вернулась к разговору:

— А Генрих Оттович какое отношение имеет к тем давним семейным обязанностям?

— Этой истории я, разумеется, не застал. Рассказываю то, что слышал от отца.

Это уточнение прозвучало очень вовремя, Артем явно хотел отделить факты, увиденные лично, от семейного пересказа.

— Из-за постоянного общения с чернокнижниками у Шварцгестов постепенно собралась большая библиотека. Фолианты, рукописи, тетради с обрядами. Что-то им отдавали на хранение. Что-то они отбирали. Иногда книга исчезала вместе с владельцем, а потом оказывалась у них.

— Гордеевы это позволяли?

— Пока Шварцгесты приносили пользу, никто особенно не интересовался происхождением каждой книги.

Надзор, как и следовало ожидать, довольно быстро превратился в способ собирать чужое имущество. Вера вспомнила Мельникова и его вещи, способные работать в руках человека без врожденной силы. Эта коллекция, копившаяся больше века, могла стоить дороже всех домов, земли и денег скрытого Красноярска вместе взятых.

— Генриху было около десяти, — продолжил Лопатин. — Он с детства отличался любопытством и полным отсутствием осторожности. Однажды забрался в библиотеку, хотя родители запрещали ему туда входить, выбрал один из гримуаров и утащил в спальню.

— Зачем?

— Хотел посмотреть.

— Посмотрел?

— Достаточно внимательно.

На узком участке дорожки снег не убрали до конца. Артем первым ступил на белую полосу, проверил, нет ли под ней льда, и только потом пропустил Веру.

— Утром родители пришли его будить, — сказал он, — а у мальчишки выросли рога, хвост, клыки и копыта.

Вера остановилась бы, если бы не следила за собственными ногами. Она подняла глаза на Лопатина.

— Все одновременно?

— Все. Отец говорил, хвост оказался длинным, рога уже успели порвать подушку, а копытами Генрих разбил край кровати.

Артем рассказывал без улыбки. Никакого намека на то, что эту часть истории придумали для впечатлительных слушателей или превратили за десятилетия в семейный анекдот.

— А сам он что делал?

— Орал. Родители тоже повели себя не особенно разумно. Мать звала на помощь, отец пытался завернуть сына в одеяло, чтобы его никто таким не увидел. Генрих лягался и кусался.

Теперь прозвище стало понятнее, хотя до появления Аграфены еще оставалось несколько шагов этой истории. Вера представила директора Белого Яра ребенком, торчащим из разорванной постели между рогами и копытами. К безупречному пальто, визитной карточке и привычке целовать женские руки картина не подходила совершенно.

Возможно, поэтому ей и захотелось узнать продолжение.

— Что сделали его родители?

— Обратились к Гордеевым. Тогда семьей руководил Владислав Аркадьевич, дед нынешнего Владислава Аркадьевича.

Гордеевы явно не страдают излишней тягой к разнообразию имен в первой линии наследования. Вера уже сталкивалась с Аркадием Владиславовичем, сыном нынешнего главы семьи. Если традиция сохранялась достаточно долго, родословную этой семьи можно угадывать, просто чередуя два имени и не отвлекаясь на фантазию.

— Он приехал к Шварцгестам, осмотрел мальчишку и сказал, что того надо удавить, — продолжил Лопатин. — Последствия гримуара, по его мнению, исправить было невозможно. Оставлять Генриха в живых он счел опасным.

Вера несколько секунд молчала, ожидая, что Артем добавит подробность, которая сделает решение менее буквальным.

Не добавил.

— Удавить десятилетнего ребенка?

— Именно.

— И родители согласились?

— Отец Генриха был готов подчиниться. Мать — нет. В то время она была молодой и очень красивой женщиной. Ей удалось уговорить Владислава Аркадьевича подождать несколько дней.

Фраза была произнесена с такой осторожностью, что Вера тут же услышала пропущенную часть.

— Каким образом ей это удалось?

Лопатин посмотрел на нее. На лице появилось легкое неудовольствие человека, которому предлагают назвать вслух очевидную вещь.

— Тем же способом, которым молодые красивые женщины обычно уговаривают мужчин, уверенных в собственной власти.

Вера не стала дожидаться, пока он отведет взгляд.

— При живом муже?

— Мужу было важнее сохранить сына. Он предпочел ничего не заметить.

Несколько дней жизни ребенка купили телом его матери, а отец принял сделку, потому что альтернатива получила решение хозяина города и лежала в соседней комнате с рогами и копытами, ожидая смерти. Вера не знала, что в этой истории страшнее: позиция Гордеева, цена отсрочки или спокойствие, с которым спустя десятилетия все это передалось от одного Лопатина другому.

— Что произошло после отсрочки?

— Шварцгесты обратились к Аграфене Матвеевне.

Вера снова посмотрела на Артема.

— Сколько ей тогда было?

— Восемнадцать. Она к тому времени осталась единственной Буровой в Красноярске.

Временная стела с фотографией молодой женщины теперь находилась далеко за деревьями. Вера вспомнила темные волосы, спокойное лицо и разные глаза. Восемнадцать лет. Возраст, в котором она сама едва умела вовремя оплачивать коммунальные счета и очень надеялась, что взрослая жизнь начнется позже. Аграфена в этом возрасте уже была ведьмой, к которой приходили после того, как глава Красноярска приговаривал ребенка к смерти.

— Она пришла к ним домой, — сказал Лопатин. — Посмотрела на Генриха и начала смеяться. Он к тому времени уже два дня прятался под покрывалом и никого к себе не подпускал. Аграфена Матвеевна вытащила его наружу, осмотрела и сказала, что получился мелкий бес.

— А потом?

— Щелкнула пальцами. Все исчезло.

Вера ждала продолжения.

— Рога, хвост, копыта?

— И клыки. Генрих снова стал обычным мальчишкой.

— Просто после щелчка?

— Отец рассказывал именно так.

Возможно, за коротким жестом скрывался обряд, который Павел Лопатин не видел или не понял. Возможно, восемнадцатилетней Аграфене действительно хватило одного движения для того, что старший верхний колдун объявил невозможным. Вторая версия лучше соответствовала женщине, которая спустя много лет оставила после себя город, боявшийся приближаться к ее пустому дому.

— Что она потребовала за помощь? — спросила Вера. — Вряд ли Аграфена Матвеевна спасла ребенка и ушла с пустыми руками.

— Забрала библиотеку Шварцгестов.

Ответ прозвучал очень просто.

— Всю?

— До последнего фолианта. Отец Генриха пытался оставить хотя бы некоторые записи, но она не позволила. Кроме того, запретила Шварцгестам впредь отбирать книги у чернокнижников. Приказ распространяется на всю их семью, включая потомков.

Цена оказалась достойной Буровой. Она спасла ребенка, получила собрание, которое создавалось больше ста лет, и одновременно лишила Шварцгестов возможности пополнять его прежними методами.

— Они все еще присматривают за чернокнижниками?

— Да. Наблюдают, докладывают Гордеевым, участвуют в разбирательствах. Забирать фолианты без настоящего добровольного согласия владельца больше не имеют права.

— И соблюдают запрет?

— Аграфена Матвеевна умела формулировать условия так, чтобы нарушение не казалось возможным.

Лопатин не уточнил, какое наказание ожидало бы Шварцгестов. Вера и без того представила достаточно вариантов.

Они продолжили спуск. Между деревьями уже виднелась центральная аллея, но до стоянки оставалось далеко. Снег здесь лежал плотнее, на гранитных плитах темнели влажные следы редких посетителей. Вера прошла несколько шагов молча, возвращаясь мыслями к молодой женщине на фотографии.

— Значит, Аграфена Матвеевна не всегда была жестокой и злобной.

Лопатин ответил после долгой паузы.

— Отец говорил, примерно лет до двадцати она была довольно милой девушкой.

Слово прозвучало настолько непривычно рядом с именем хозяйки дома в «Соснах», что Вера решила, что она ослышалась.

— Милой?

— Именно так он выражался.

— А потом?

— Потом что-то случилось.

— Что?

— Не знаю.

Ответ последовал слишком быстро. Вера повернулась к нему, но профиль Артема ничего не выдавал. Он мог действительно не знать причины. Мог знать лишь семейные слухи. Мог не считать возможным обсуждать это с внучкой Аграфены, даже если Ольга сама задала вопрос.

Настаивать Вера не стала. Пока ей хватало нового несоответствия: девушка, спасшая чужого ребенка от решения Гордеевых, защитившая чернокнижников от продолжения произвола их надсмотрщиков, и старая ведьма, от одного имени которой современные взрослые люди начинают выбирать слова.

— Шварцгест сказал, что знал ее много лет, — произнесла она. — Даже назвал себя ее другом.

— После исцеления Генрих прицепился к Аграфене Матвеевне.

— В каком смысле?

— В прямом. Ждал ее возле дома, ходил следом по городу, пытался прислуживать. Подавал пальто, носил книги, являлся без приглашения, если узнавал, где она будет. Отец говорил, что это жутко его раздражало.

Последняя фраза прозвучала заметно суше остальных.

Вера посмотрела на Лопатина. История исходила от Павла Олеговича, который хорошо помнил, как десятилетний мальчик ходил за восемнадцатилетней Аграфеной, и считал необходимым сообщить сыну собственное отношение к этому обстоятельству.

— А Аграфена Матвеевна как к нему относилась?

— Сначала смеялась. Генрих был настойчивым и очень серьезно воспринимал свое добровольное служение. Потом она привыкла. Стала с ним разговаривать, разрешала приходить в ней в дом. Показывала отдельные фолианты из библиотеки, объясняла то, чего он сам понять не мог.

— После первого опыта применения знаний чернокнижников родители позволили ему продолжать читать такие книги?

— Они лишились библиотеки и возможности что-либо запрещать. А Генрих все равно нашел бы способ. А так он хотя бы был под присмотром.

Судя по сегодняшнему появлению возле могилы, способность оказываться там, куда его не приглашали, директор кладбища развивал с детства.

— Когда ему исполнилось восемнадцать, Аграфена Матвеевна сделала Генриху подарок, — продолжил Лопатин. — Шварцгест показывал вам красные глаза и клыки?

— Да.

Вера снова почувствовала на перчатке давление его губ, а перед глазами возникло мгновенное изменение лица: багровый свет в радужках, белые острые концы над нижней губой.

— Это и был подарок.

Она несколько секунд ждала пояснения.

— Генрих захотел стать вампиром, — сказал Артем. — К тому времени он перечитал достаточно книг, чтобы решить, что такая участь ему подходит. Аграфена Матвеевна сначала его разочаровала. Объяснила, что вампиров не существует и все это сказки.

Вера посмотрела на него.

— А кого я тогда видела у могилы?

— Генриха Шварцгеста, которому Аграфена Матвеевна дала возможность по желанию менять глаза и зубы.

— Только это?

— Еще некоторые мелочи. Они помогают ему бесшумно двигаться и изображать отсутствие человеческого тепла. Он много лет совершенствует это впечатление.

— Значит, настоящих вампиров не существует?

— Нет. Есть упыри. Но выглядят они совсем не так привлекательно, как вампиры в книгах. Когда Аграфена Матвеевна описала Генриху разницу, становиться упырем он отказался.

Это решение Вера могла понять. Шварцгест явно выбирал сверхъестественные свойства с учетом того, насколько хорошо они сочетаются с костюмом и кашемировым пальто.

Она вспомнила даты на могиле Аграфены и мысленно вернулась к началу рассказа. Если ей было восемнадцать, а Генриху — десять, разница между ними составляла восемь лет.

Вера еще раз сложила числа.

— Подождите. Тогда Генриху Оттовичу сейчас должно быть почти девяносто.

— Примерно так.

— Он выглядит лет на тридцать пять.

— Сегодня выглядел.

Вера замедлила шаг.

— Что это значит?

— Шварцгесты умеют менять внешний возраст. Их семейная особенность.

Теперь она вспомнила, как тщательно директор рассматривал ее глаза и как медленно возникла улыбка, когда увиденное его устроило.

— Он принял такой вид специально перед встречей со мной?

— Похоже на то.

— И долго сможет его сохранять?

— Несколько часов. Потом будет около недели болеть от перенапряжения. Возможно, сейчас даже дольше, смотря насколько сильно изменился.

Вера обернулась в сторону администрации, хотя за деревьями здания не было видно.

Шварцгест заранее узнал о ее поездке, пришел к могиле Аграфены и ради нескольких минут разговора сделал себя на полвека моложе, прекрасно зная, чем за это расплатится. До сих пор его поведение можно было принять за любовь к эффектным жестам. Неделя болезни придавала жесту другую цену.

— Зачем ему это?

Лопатин пожал плечами.

— Захотел понравиться наследной принцессе.

Они вышли на широкую аллею, ведущую к воротам. Отсюда уже была видна стоянка и белый Grand Cherokee у ее дальнего края. По другую сторону каменной стены прошла машина, шум шин ненадолго поднялся над кладбищенской тишиной и снова исчез.

Лопатин больше не оглядывался. Вера шла рядом, стараясь разложить услышанное в правильный порядок. Вокруг нее оказывается все больше людей, обязанных Аграфене Буровой жизнью, смертью или положением, и каждый выживший теперь пытается добраться до ее внучки.

Лопатин, подойдя к машине, нажал кнопку сигнализации. Фары коротко вспыхнули. Он обошел Grand Cherokee и открыл перед Верой заднюю правую дверь.

Девушка уже собиралась сесть, когда вспомнила о приеме у Гордеевых. После рассказа об очередном главе этой семьи завтрашний визит выглядел все менее светским, чем ей казалось ранее.

— Артем Павлович, я едва не забыла. В субботу Гордеевы устраивают прием. Начало в три часа, и они утверждают, что все это в мою честь.

Лопатин ждал продолжения.

— Вы сможете меня сопровождать? Постараюсь, чтобы мы там надолго не задержались.

— Хорошо.

Он ответил спокойно и без паузы. По-видимому, в обязанности наследного раба входили и услуги сопровождения на официальных мероприятиях.

Вера села. Лопатин закрыл дверь, обошел автомобиль и устроился за рулем. Когда заработал двигатель, в салон пошел теплый воздух, и Вера сняла перчатки, положив их рядом.

Ворота Белого Яра раскрылись перед капотом белого внедорожника, потом вдоль окна медленно проплыла каменная стена ограды некрополя, скрывая аллеи, памятники и верхушки лиственниц.

Вера откинулась на сиденье и посмотрела на отражение Лопатина в зеркале.

Новая информация меняла образ Аграфены, но не делала ее понятнее. Выходило, когда-то она спасала детей, смеялась, позволяла мальчишке таскаться за собой и объясняла ему книги. Потом произошло нечто, о чем Лопатин либо не знал, либо не хотел говорить, и милая девушка превратилась в женщину, оставившую после себя страх, смерть, наследственные обязательства и город, до сих пор живший с оглядкой на ее решения.

И еще — Шварцгест. Почти девяностолетний мужчина потратил неделю здоровья, чтобы показаться молодой наследнице красивым тридцатипятилетним вампиром. Считать все это одной лишь любовью к театральным эффектам было бы слишком удобно.

Grand Cherokee свернул на дорогу к «Соснам». Снег вдоль обочины потемнел от машин, над асфальтом висела водяная пыль.

Вера смотрела в окно и пыталась решить, какая часть услышанного кажется ей опаснее: история Шварцгеста, неизвестная причина перемены в юной Аграфене или завтрашний прием у семьи, чей прежний глава почти восемьдесят лет назад без колебаний решил удавить десятилетнего мальчика.