Лопатин отстал еще до того, как дорожка вывела Веру к нужному месту. Сначала за спиной продолжал поскрипывать снег. Потом шаги стали реже, приглушеннее и остались где-то между лиственницами и темными фигурами памятников. Артем не предупреждал, что остановится. Просто выбрал расстояние, с которого мог ее видеть и при этом не слышать каждое слово, произнесенное девушкой.

Вера продолжила идти, держа лилии обеими руками. Тридцать длинных стеблей, собранных в плотную охапку, лежали на сгибах локтей и постепенно оттягивали запястья. Белые головки закрывали грудь и часть лица. Широкая шелковая лента перетянула букет чуть ниже ее пальцев и постоянно цеплялась к тонким кожаным перчаткам. Запах, за дорогу успевший пропитать салон Grand Cherokee, теперь двигался вместе с Верой по кладбищу — густой, сладкий, с горечью свежих срезов, слишком теплый и настойчивый среди снега, темного камня и холодного воздуха.

Когда Лопатин появился в «Соснах» ровно в десять, лилий еще не было. Утро началось спокойно: Артем приехал минута в минуту, Вера оделась во все черное, от ботинок, до джинсов и перчаток, стянув волосы в обычный хвост. Потом уже в гараже выбрала внедорожник, и они выехали за город.

По дороге по просьбе Веры остановились у цветочного магазина. Внутри влажного и жаркого пространства продавщица предлагала то готовые композиции, то каллы, то розы. Но девушка остановилась на белоснежных лилиях. Когда флорист уточнила количество, Вера назвала тридцать и с запозданием поняла, почему именно столько: тридцать лет назад Веселена сбежала от матери.

Девушка отказалась от упаковки и попросила перевязать лилии одной широкой черной шелковой лентой, расплатившись на кассе картой.

Теперь эти цветы лежали у нее на руках, и каждый шаг отдавался в пальцах.

Снег на кладбище был, но еще не успел покрыть всю землю. На основных аллеях его убрали до гранитных плит, по краям остались низкие белые полосы, в которые вмерзли рыжие иголки лиственниц.

Некрополь занимал склон, разделенный на просторные террасы. Между деревьями виднелись памятники, скульптуры и семейные стелы. Они не теснились и не заслоняли друг друга. Вокруг каждого родового участка оставили достаточно пространства, чтобы общая фамилия, камень и мертвые одной семьи имели отдельную территорию.

Белый Яр не украшал смерть. Он не позволял ей выглядеть дешевой. Здесь не было пластиковых цветов, облупившихся столиков и выцветших лент, которые давно следовало убрать. Камень очищали от потеков, бронзу — от зеленого налета, снег с дорожек сметали прежде, чем его успевали утоптать. Время присутствовало в потемневшем металле, мелких трещинах гранита и толщине древесных стволов, но нигде не превращалось в запущенность.

Тишина здесь тоже была особенная. До кладбища долетал далекий шум трассы, иногда между деревьями проходил звук автомобильной двери или голоса, но все быстро глохло в снегу и хвое. Поэтому собственные шаги казались Вере слишком неловкими и громкими.

Родовой участок ведьм Буровых находился на дальней верхней террасе. У входа высилась широкая гранитная плита с одной фамилией: БУРОВЫ, а следом начинался ряд женских памятников.

Вера медленно шла вдоль них, читая надписи: Бурова Евдокия Петровна, Бурова Марфа Ильинична, Бурова Анна Савельевна…

Разные годы, разные отчества, молодые и старые лица. Где-то оставили овальный портрет, где-то высекли профиль, где-то женщина стояла в бронзе в полный рост. Фамилия нигде не менялась. Во всех могилах лежали Буровы. Могущественные ведьмы рождались, старели, умирали и занимали положенное место. Рассказы Мельникова и Лопатина превратились в камень, даты и лица

Могила Аграфены нашлась в первом ряду, ближе к центральной дорожке родового участка. Постоянного памятника еще не было. За четыре месяца ожидания земля не успела осесть, и продолговатый холм заметно возвышался над участком. В изголовье на двух коротких опорах стояла временная матовая стела, на которой было высечено:

АГРАФЕНА МАТВЕЕВНА БУРОВА

10.02.1926 — 15.06.2023

На ней же размещалось простое черно-белое фото молодой женщины с разными глазами.

По обеим сторонам могилы находились две тяжелые бронзовые вазы и низкие фонари. В одной вазе осталось десять темно-красных роз. Нежные лепестки подмерзли, на почерневших листьях лежал тонкий иней. Вторая ваза стояла пустой.

За местом явно следили. С дорожки и холма смели снег. Вокруг рамы временной ограды не осталось ни земли, выброшенной при захоронении, ни увядших венков под целлофаном, ни случайных следов. Только холм, стела и свободное место, где позднее появится памятник.

Вера остановилась у края могильного участка. Аромат лилий в ее руках здесь стал еще сильнее. Он перебил сырость земли и легкий запах хвои. Белые цветы выглядели вызывающе свежими рядом с замерзшими розами в бронзовой вазе.

Девушка наклонилась и положила охапку вдоль могильного холма, головками к стеле. Зеленые стебли легли поверх темной холодной земли, нижние лепестки моментально намокли. Пара бутонов повернулась в сторону и уперлась в деревянную раму.

Вера поправила их кончиками пальцев и выпрямилась.

— Здравствуйте, Аграфена Матвеевна. Это вам.

Голос прозвучал тише, чем Вера ожидала. Слова остались возле могилы не надолго: снег, камень и влажная земля быстро их приняли и поглотили.

Она посмотрела на бордовые цветы в вазе, затем на белые лилии. Огромный розарий возле дома не оставлял особых сомнений в предпочтениях хозяйки.

— Хотя розы вам, наверное, понравились бы больше.

Дальше полагалось что-то сделать, но что именно, она не знала. Вера никогда не приходила на могилу незнакомого человека. Опыт посещения кладбища у нее имелся, но у погребения матери все происходило иначе. Обычно рядом был отчим, общие воспоминания и понятное горе. Можно молчать, плакать, поправлять цветы, убирать листья. И никто не оценивал правильность поведения единственной дочери.

Здесь за спиной стоял Лопатин. Вокруг лежали Буровы. Любой жест приобретал значение, даже если Вера совершила бы его только затем, чтобы занять руки.

Молиться было бессмысленно. Вера не знала, верила ли Аграфена в Бога, считала ли его равным себе собеседником или вообще не признавала над собой какую-либо власть. Говорить о том, как жаль, что они не успели встретиться при жизни старой ведьмы, тоже не стоило. Настоящая Ольга могла сожалеть. Вера — только понимать опасность такой встречи.

Она решила молчать.

Над участком прошел ветер. В верхних ветвях зашевелилась хвоя, потом с одной из лиственниц сорвался снег. Он прошелестел по веткам и мягко рассыпался на соседнем памятнике. Свободный конец черной ленты приподнялся, скользнул по белым лепесткам и снова лег между стеблями.

Ничего больше не произошло.

Вера подождала еще.

Земля оставалась неподвижной. На временной стеле не проступили кровавые знаки. Цветы не изменили цвет, снег не потемнел, воздух не изменился. Ни один из памятников не подал знака, что мертвые ведьмы Буровы заметили среди своих могил постороннюю женщину.

Отсутствие ответа не приносило облегчения. Оно лишь означало, что Аграфена Матвеевна либо не собиралась вмешиваться, либо предпочитала сделать это как-то иначе.

Напряжение внутри начало понемногу ослабевать, и девушка уже собиралась повернуться к выходу с участка, когда за спиной раздался слегка насмешливый мужской голос.

— Нашему Белому Яру давно недоставало именно такой сцены.

Говоривший находился близко. Слишком близко для человека, чьих шагов Вера не слышала.

— Наследная принцесса с цветами у могилы покойной королевы.

Внутри девушки все собралось в готовности к движению, а лицо осталось неподвижным. Вера успела отметить, где стоит Лопатин, сколько шагов до широкой аллеи и что голос прозвучал со стороны, которую секунду назад она считала пустой. Только после этого повернулась.

В нескольких метрах от нее за гранитным бордюром стоял мужчина. Высокий, стройный, в длинном кашемировом черном пальто поверх темного, безупречно сидящего костюма. Пальто — расстегнуто, белая рубашка — открыта у горла. Ни шарфа, ни перчаток. Но октябрьский сибирский холод никак на нем не отражался: воротник пальто оставался опущенным, голые руки не прятались в карманах.

Темные волосы гладко зачесаны назад. Аккуратная щетина подчеркивала резкую линию рта и подбородка. Высокие скулы, прямой нос, темные внимательные глаза. Красивое лицо человека, привыкшего пользоваться первым впечатлением и не считавшего нужным скрывать это удовольствие.

Он улыбался. Улыбка возникла медленно, с одного уголка губ, и придавала любезности оттенок, который нельзя принять за доброжелательность.

Мужчина посмотрел прямо на Веру, задержавшись сначала на левом глазу, потом на правом. Увиденное явно совпало с ожиданием.

Мужчина перешагнул бордюр и приблизился. Он двигался медленно, с плавной точностью, внешне похожей на небрежность. Не смотрел под ноги, не обходил тонкие полосы льда возле плит и все же ни разу не поскользнулся. Полы пальто расходились при каждом шаге. На родовом участке Буровых незнакомец держался как человек, которому не требовалось разрешение войти.

Он остановился перед Верой неприлично близко.

— Позволите, принцесса?

Разрешения он не дождался.

Тогда его пальцы сами сомкнулись поверх ее правой ладони. Жест был выполнен мягко, с безупречной вежливостью, оставлявшей отказу только одну форму — резкое движение, которое показало бы страх.

Вера не двигалась. Мужчина наклонился и его губы коснулись тонкой кожи ее перчатки.

Все это время он смотрел ей в глаза. Когда незнакомец начал выпрямляться, темные радужки его глаз налились ярким красным светом. Верхняя губа приподнялась и два клыка вытянулись вниз, показавшись над нижней губой узкими белыми заостренными концами.

Вера успела рассмотреть все это слишком хорошо.

Потом мужчина моргнул. Глаза снова стали темными. Клыки исчезли. Перед ней стоял все тот же безупречно одетый человек с легкой улыбкой, все еще державший ее руку.

Хела на лице девушки удержалась, пальцы не дрогнули. Страх холодной волной под ребрами прошел глубже, но не добрался до глаз.

Вампир? Значит, и они существуют? Почему Мельников ее не предупредил?

Мужчина медленно отпустил ее руку.

— Позвольте представиться, Генрих Оттович Шварцгест. Директор мемориального некрополя «Белый Яр».

Он достал из внутреннего кармана пальто визитную карточку и протянул Вере двумя пальцами. Плотный графитовый картон, серебряное тиснение, такой же серебристый срез. Имя, должность, телефон и адрес администрации. Ни герба, ни траурной рамки, ни лишнего знака. Визитка выглядела дорого и сдержанно, как вещь человека, которому не требуется подчеркивать собственную значительность куском плотной бумаги.

Вера взяла.

— Своеобразное приветствие для директора кладбища.

— У меня нечасто появляются посетители, достойные особого внимания.

Голос у Шварцгеста был низким и мягким. Он говорил чуть медленнее обычного, оставляя между словами достаточно пауз, чтобы любезность успевала обернуться чем-то двусмысленным.

Вера прочла имя и убрала карточку в карман джинсов.

Генрих Оттович перевел взгляд на могилу. Улыбка осталась, но выражение лица сделалось печальным. Он посмотрел на временную стелу, замерзшие розы и белые лилии, лежавшие на темной земле.

— Я знал Аграфену Матвеевну много лет. Мне нравилось считать себя ее старым другом.

— Она считала так же?

Мужчина скорбно склонил голову.

— Ваша бабушка никогда не давала людям окончательных определений. Рядом с ней постоянно приходилось подтверждать право на прежнее место.

Он говорил об Аграфене без осторожной почтительности, которой остальные прикрывали страх перед покойной. В голосе слышалась память о реальной женщине — сложной, опасной, способной приблизить человека, а затем заставить его заново добиваться того, что вчера считалось уже полученным.

Слово «бабушка» прозвучало легко. Шварцгест не проверял личность Веры и не ждал подтверждений. Для него Ольга Бурова уже существовала как факт.

— Завтра ожидается прием в вашу честь. Но пригласить меня не сочли нужным. Вероятно, Владислав Аркадьевич полагает, что директор кладбища испортит праздничную атмосферу. Или, возможно, ему просто не нравится делиться важными гостями.

В голосе мужчины не появилось обиды. Шварцгест сообщал о чужом решении с удовольствием человека, который получил удобный повод нарушить чужие планы.

— Я решил не оставлять наше знакомство на добрую волю Гордеевых и самому представиться внучке моей дорогой подруги. И, разумеется, выразить надежду, что вы позволите мне войти в число ваших друзей.

Он не задал вопроса и не потребовал ответа. Только обозначил собственное место рядом с Аграфеной, отношение к Гордеевым и намерение приблизиться к ее внучке без посредников.

Вера уже собиралась заговорить, когда Шварцгест посмотрел ей за плечо. На его лице появилось откровенное удовольствие.

— А вот и обязательная часть наследства.

По дорожке быстро приближался Лопатин. Он не бежал, но расстояние, оставленное между ним и Верой, сокращалось с каждым шагом. Снег под ботинками коротко скрипел, темная куртка раскрылась. Артем смотрел только на мужчину возле могилы и, судя по лицу, узнал его задолго до того, как вошел на участок.

Шварцгест повернулся к нему вполоборота.

Лопатин переступил гранитный бордюр и остановился рядом с Верой, немного впереди, закрывая ее плечом. Между мужчинами осталось меньше одного шага.

Они не поздоровались. Ни рукопожатия, ни кивка, ни формальной реплики, которой обмениваются давно знакомые люди. Директор кладбища смотрел на Артема с ленивым интересом. Лопатин — прямо и тяжело.

Вера это отметила.

— Отойди от Ольги Веселеновны, — резко бросил Артем.

Генрих Оттович опустил взгляд на пространство между собой и Верой, затем снова посмотрел на Лопатина.

— Вы всерьез допускаете, Артем Павлович, что я причиню вред Ольге Буровой? На ее родовом участке и в некрополе, за который отвечаю лично?

— Сделай шаг назад.

Шварцгест отступил ровно на один шаг. В его движении не было страха. Он выполнил приказ с такой точностью, что превратил его в часть собственного представления.

— Как удобно быть Лопатиным. Что бы ни происходило, возле Буровых для вас всегда готово безопасное место.

Артем не ответил. Только сжал челюсти.

Директор кладбища это заметил, довольно улыбнулся и продолжил, обращаясь к Лопатину, хотя его взгляд время от времени возвращался к Вере:

— Остальным колдунам приходится быть деятельнее. Искать договоренности, поддерживать полезные знакомства, вовремя напоминать сильным людям о себе. Не каждому досталась могущественная семья, рядом с которой при любой ситуации можно отсидеться.

— Пошел вон, Генрих, — произнес Лопатин.

— Вы сегодня удивительно невежливы.

— Через минуту тебе тоже станет не до вежливости. Не уйдешь, и я сверну тебе голову.

Артем произнес это тем же ровным голосом, которым называл время выезда или сообщал, что машина подана. Он не пытался произвести впечатление. Просто предупредил, что произойдет через минуту.

С лица Шварцгеста пропала улыбка. Он несколько секунд молча смотрел на Лопатина. Красного в глазах больше не появилось, зубы оставались человеческими. Полностью ушли насмешка и удовольствие от разговора. Остался внимательный взгляд существа, которому только что предложили физическую расправу и которое оценивало, насколько далеко готов зайти противник.

Лопатин не отвел глаз.

Вера успела подумать, что не знает, можно ли вообще свернуть голову вампиру и насколько быстро придется это выяснить.

Шварцгест неожиданно вернул на лицо улыбку. Он повернулся к Вере так, словно угроза Артема относилась к разговору, который перестал его интересовать.

— Простите, принцесса. Ваше сопровождение явно утомилось в дороге.

Он протянул к Вере руку.

Лопатин шевельнулся, но девушка уже позволила Генриху Оттовичу взять себя за пальцы. После первого поцелуя отступать было поздно. Шварцгест принял бы отказ за внезапно возникший страх, а Артем — за необходимость немедленно вмешаться. Оба варианта отдавали контроль над ситуацией мужчинам.

Директор кладбища поднял ее руку и снова коснулся губами черной перчатки. На этот раз его глаза оставались темными, клыки не появлялись. Вера почувствовала только давление на перчатку и плавное движение пальцев, удерживавших ее ладонь.

— До новой встречи, моя прекрасная принцесса.

Шварцгест отпустил пальцы девушки, повернулся к дорожке и спокойно пошел по направлению к зданию администрации кладбища.