Стеклянная дверца оказалась незапертой. Вера нашла сбоку узкую металлическую ручку, потянула, и тяжелая створка беззвучно вышла вперед, не отозвавшись ни щелчком замка, ни сигналом, ни электрическим разрядом, ни каким-либо другим предупреждением.
Девушка все же подождала несколько секунд, застыв на месте и удерживая за край дверцу. Дом впустил ее, позволил открывать шкафы и ящики, брать посуду, включать технику, однако отдельная витрина, в которой платье и туфли были выставлены почти как музейный экспонат, заставляла соблюдать осторожность.
В гардеробной по-прежнему ровно работала вентиляция, а свет потолочных светильников лежал на стекле длинными белыми полосами. Ничего вокруг не изменилось.
Первой Вера вынула обувь и поставила на пол возле витрины. Красная подошва под потолочным светом на мгновение вспыхнула, после чего снова скрылась. Затем девушка занялась платьем.
Манекен оказался устроен сложнее обычного магазинного: руки снимались в плечах, шея отвинчивалась, скрытая стойка проходила внутри одной ноги. Вера разобрала конструкцию, расстегнула длинную потайную молнию в левом боку платья и осторожно стянула все вниз.
Ткань оказалась плотнее, чем выглядела за стеклом, но при этом почти ничего не весила. Она легко прошла между пальцами, не зацепившись ни за кожу. Когда Вера повернула это странное полотно, черная поверхность на мгновение вспыхнула ярким зеленым, затем перешла в глубокий темно-коричневый оттенок и снова стала черной.
Девушка остановилась и подняла край юбки ближе к свету. Изумруд появился вдоль складки, тонкой полосой прошел по ткани и исчез. С другой стороны проступил коричневый — плотный, почти черный, очень похожий на цвет ее правого глаза при хорошем освещении.
Подобного эффекта можно было добиться на синтетике, иногда — на шелке со сложным переплетением разноцветных нитей, однако материал под пальцами не напоминал ничего из знакомого Вере. Матовый, мягкий, чуть прохладный, без скользкой искусственной гладкости и характерного блеска, которые обычно выдают ненатуральное происхождение даже у дорогой современной ткани.
Аграфена могла заказать что угодно. Для состоятельных людей существуют фабрики и мастерские, о которых большинство узнает лишь тогда, когда изготовленная ими вещь появилась на известной женщине, а журналисты публиковали приблизительную стоимость. Для богатой старухи с разными глазами вполне могли соткать что-то специальное.
Объяснение было натянутым, но пока оставалось самым простым.
Вера отнесла платье к длинной мягкой скамье возле центральных шкафов, сняла водолазку, брюки и носки, аккуратно сложила одежду рядом. Подвеску Мельникова девушка оставила на шее. Камень лежал между ключицами, холодный и неподвижный.
Платье она надела через голову, хотя боковая молния позволяла обойтись без этого. Ткань легко прошла по плечам и груди, затем задержалась на бедрах. Пришлось подтянуть юбку повыше, нащупать бегунок и начать закрывать молнию.
На уровне талии замок пошел тяжелее. Вера втянула живот, довела бегунок до подмышки и только тогда выдохнула.
Платье не было мало. Оно было рассчитано на другое тело. Плечевые швы уходили за края ее плеч, верх пустовал, ткань над грудью проваливалась мягкими складками, а вытачки заканчивались не на нужном месте. Талия платья находилась ниже ее собственной и стягивала тело там, где уже начинались бедра. Рукава закрывали половину ладоней, лишняя длина юбки собиралась на полу тяжелыми черными волнами. Вера подняла руки и почувствовала, как проймы потянулись следом, широкий верх сместился, а высокий воротник надавил на затылок. Она опустила руки и еще раз провела ладонями по ткани.
Аграфена была выше ее ростом. Грудь у ведьмы, по крайней мере в тот момент, когда платью придали эту форму, была значительно больше, талия — уже. Только в бедрах разница почти отсутствовала.
С этим можно было работать, хотя времени оставалось мало, а ткань выглядела слишком необычной для экспериментов.
Плечевой пояс пришлось бы разбирать полностью. Уменьшить объем груди одним боковым швом не получится: вытачки потребуется переносить, пройму поднимать, окат рукава строить заново. Если просто забрать лишнее по бокам, ворот уйдет назад, а перед поднимется и начнет тянуть.
Вера машинально провела пальцами по плечевому шву.
Когда ей было восемь, мать переделала для нее школьное платье, отданное соседкой после выросшей дочери. Два вечера распарывала боковые швы, ругалась на старые нитки и требовала, чтобы Вера стояла неподвижно с поднятыми руками. Зарплата библиотекаря заканчивалась раньше месяца, новые вещи покупали редко, а старые носили до тех пор, пока ремонтировать оставалось уже совсем нечего.
Позже Вера научилась все делать сама. Сначала пришивала пуговицы и ставила заплаты, затем меняла молнии, подшивала брюки и уменьшала юбки. Мать показывала, как снять мерки, построить простую выкройку на старой газете и проверить направление долевой нити. Швейная машина стучала так громко, что соседи снизу включали телевизор, иглы периодически ломались, ткань уходила под лапку неровно, и весь шов приходилось распарывать. После появления отчима пришла возможность покупать новую готовую одежду, но навык остался.
С тех пор Вера не любила шить, зато могла быстро определить, что именно удастся исправить, сколько это займет и где плохая портниха пытается замаскировать утюгом ошибку.
Сейчас девушке требовалось зеркало.
Ближайшее находилось у входа в гардеробную, за несколькими поворотами между шкафами, и идти туда в платье с таким подолом было бы неудобно. Вера собрала юбку обеими руками и уже сделала шаг, когда заметила возле дальней стены высокий прямоугольник, который раньше приняла за закрытую декоративную панель.
Он стоял вертикально, слегка откинувшись назад, и был полностью закрыт глухой темно-зеленой тканью. Бархат выглядел старым и тяжелым, плотные складки не пропускали свет, нижний край лежал на полу, а по бокам под ним угадывались выступы широкой рамы.
Вероятно, зеркало.
Вера пошла к нему, придерживая юбку. Через несколько шагов подол выскользнул из правой руки, попал под ступню и резко натянулся. Она качнулась, успела ухватиться за край шкафа и выругалась. Ткань выдержала. На месте, куда пришелся вес, не осталось ни разрыва, ни вытянутой нити, ни залома.
Вера снова собрала юбку и добралась до стены. Зеленый бархат просто висел на широкой деревянной перекладине, закрепленной над рамой, ни шнуров, ни застежек видно не было.
Она взялась за край покрывала, но вдруг остановилась. Аграфена закрыла этот предмет намеренно. В гардеробной больше ничего не было накрыто: одежда висела в чехлах или оставалась на виду, украшения лежали под стеклом, манекены стояли открытыми. Тяжелая ткань скрывала только зеркало.
Вера оглянулась. Створка витрины оставалась открытой, разобранный манекен стоял без рук и головы, возле него ждали туфли. Дом никак не показывал, что происходящее ему не нравится.
Она потянула бархат вниз.
Ткань сошла с рамы тяжелой волной, задержалась на резном выступе, затем сорвалась и упала к ногам. В воздух поднялся слабый запах пыли, старого текстиля и сухого дерева.
Под покрывалом действительно оказалось зеркало, почти в человеческий рост, широкое, в массивной темной раме. Дерево покрывали мелкие трещины, по краям шла переплетающаяся резьба, местами стертая настолько, что первоначальный рисунок уже нельзя было определить. В углублениях рама почернела, на выступах сохранился теплый коричневый цвет. Ее явно много раз чистили и, возможно, ремонтировали, но возвращать новизну не пытались.
Само стекло оказалось старым и мутноватым, с легкими волнами и темными точками под отражающим слоем. Прямые линии шкафов в нем изгибались, лицо Веры оставалось узнаваемым, хотя одна половина выглядела немного ближе другой.
В центр зеркала была встроена серебряная пластина. Большая овальная поверхность начиналась немного ниже груди Веры и доходила почти до середины бедер. Серебро было тщательно отполировано, но отражало изображение темнее, чем стекло старого зеркала, и все искажало: фигура становилась короче и шире, а свет собирался белесым пятном в центре.
Пластина закрывала именно ту часть тела, которую Вера собиралась рассматривать.
Она шагнула вправо, но серебро заслонило талию. После шага влево исчезли грудь и бок. В конце концов пришлось отойти дальше, чтобы одновременно видеть плечи в верхней части стекла, юбку в нижней и общий силуэт по краям металлического овала.
— Очень удобно, — произнесла Вера вслух.
Голос прозвучал глуше, чем ожидалось, и быстро затерялся в большой гардеробной.
Она расправила воротник, подняла волосы и повернулась боком. Даже в плохом отражении объем переделки был понятен.
— Плечо надо убрать сантиметра на два с каждой стороны, — сказала Вера, привыкшая проговаривать последовательность работы, когда требовалось удержать в голове несколько связанных изменений. — Может, два с половиной. Пройму поднять. Окат уменьшить, иначе рукав все равно будет висеть.
У шеи девушки что-то шевельнулось. И Вера испуганно умолкла.
Левый плечевой шов дрогнул и медленно пополз внутрь. Ткань возле воротника подтянулась, следом поднялась пройма, а рукав перестал собираться под мышкой и лег ровнее.
Изменение продолжалось всего несколько секунд, после чего платье снова замерло.
Вера осталась стоять перед зеркалом, не двигаясь и почти не дыша. Серебряная пластина закрывала середину тела, но плечи отражались над ней достаточно ясно. Шов, прежде лежавший за краем плеча, теперь находился почти на месте.
Она осторожно подняла правую руку. Рукав последовал за движением без прежнего натяжения. Вера опустила руку и провела пальцами по плечу, однако ткань была совершенно цельной: ни старой строчки, ни нового шва, ни следов распоротой нити.
Она резко обернулась.
За спиной никого не было. Шкафы оставались закрытыми, разобранный манекен белел в рядом со стеклянной витриной, свет не изменился, из коридора никто не вышел.
Вера снова посмотрела в зеркало.
— Что это было?
Платье осталось неподвижным.
Сердце судорожно билось где-то у основания горла. Вера отступила, наступила на подол и едва не упала. Пришлось высвободить ногу, подобрать юбку и отойти еще на шаг.
Ничего не произошло.
В кабинете Аделаиды Мельников заставил свечу гореть вниз и превратил сухую ягоду можжевельника в живую ветку. Вера видела это своими глазами, однако все остальное пока существовало преимущественно в чужих словах: ведьмы, колдуны, старые договоры, наказания, сила Аграфены, пережившая хозяйку.
Дом открывал двери, включал технику и показывал изображения с камер, но каждый отдельный случай хорошо объяснялся автоматикой, электричеством и предусмотрительностью покойной старухи.
Плечевой шов только что переместился у Веры на теле без рук, ножниц и ниток.
Она осторожно приблизилась к зеркалу.
— Правое плечо еще на полсантиметра внутрь.
Шов послушно сдвинулся.
Вера отшатнулась раньше, чем успела остановить себя, и опасливо посмотрела на отражение, ожидая продолжения. Платье сохранило новую форму и больше не двигалось.
Девушка коротко рассмеялась.
Смех получился нервным и чужим. Вера прикрыла рот ладонью, хотя слышать ее было некому.
Наконец-то появилась настоящая магия, доступная не только в качестве чужой демонстрации. До сих пор все колдовское либо показывал Мельников в своем темпе и на своих условиях, либо пересказывали люди, которым приходилось верить на слово. Даже дом оставался сложной системой, принцип работы которой Вера не понимала и не контролировала, но могла объяснить.
Сейчас магия находилась на ней и, судя по всему, выполняла произнесенные указания.
Она подняла руки, повернулась боком и попыталась рассмотреть спину через плечо.
— Верх надо уменьшить.
Ничего не произошло.
— Здесь слишком много ткани.
Платье осталось прежним.
— Убрать лишний объем в груди.
Изменений не последовало.
Вера нахмурилась. Плечи отреагировали на указание размера и конкретных деталей, тогда как общая оценка ничего платью не сообщала.
Она приблизилась к зеркалу и внимательнее посмотрела на то, что было видно вокруг серебряной пластины.
— Передние вытачки поднять на четыре сантиметра. Их вершины должны заканчиваться здесь.
Вера приложила пальцы к нужному месту и почувствовала под ладонями легкое движение ткани. Вытачки медленно сместились вверх. Лишний объем над грудью перераспределился, хотя полностью не исчез.
Она убрала руки.
— Боковые швы оставить на месте. Лишнюю ткань убрать в два рельефа от плеч к талии.
По переду начали проступать две линии. Они медленно спустились от плеч, забирая лишний объем, и остановились у талии. Воротник при этом перестал отходить сзади, а верх наконец лег по телу.
Вера провела ладонями по груди. Посадка стала почти точной.
— Вот так.
Платье не отреагировало. Одобрение, как выяснилось, не являлось для него инструкцией.
Страх постепенно отступал, хотя полностью не исчез. На его месте возникал профессиональный интерес, смешанный с азартом человека, неожиданно получившего инструмент, который способен выполнить работу быстрее и точнее любой швейной машинки.
— Хорошо, — сказала Вера. — Посмотрим, что именно ты понимаешь.
Она повернулась боком.
— Юбка годе.
Ничего.
Вера подождала и повторила слово, но платье осталось прямым.
— До середины бедра юбку оставить узкой. Ниже добавить шесть расширяющихся клиньев, чтобы подол стал шире.
Ткань пришла в движение. Юбка плотнее легла по бедрам, ниже проступили вертикальные швы, которые начали расходиться к полу. Между ними появились длинные черные клинья, и через несколько секунд подол расправился вокруг ног ровным кругом.
Вера отступила настолько, насколько позволяла новая форма.
Получилось именно годе: слишком вечернее, слишком подчеркивающее бедра и совершенно неподходящее для дневного приема.
— Значит, названия фасонов ты не понимаешь, — произнесла она. — Нужна конструкция.
Вера снова посмотрела на отражение.
— Вернуть юбку в предыдущую прямую форму.
Клинья исчезли, швы сошлись и растворились в ткани.
Она подняла руку.
— Рукав летучая мышь.
Платье не шевельнулось.
— Пройму опустить почти до талии, под рукой оставить широкий цельный участок ткани, от локтя рукав постепенно сузить к запястью.
Плечевой шов исчез. Ткань потекла от воротника вниз, образовала широкую складку под рукой и снова собралась у запястья.
Вера вытянула обе руки и оценила результат. В старом зеркале появилась девушка в черном платье с широкими крыльями, слишком торжественная для частного приема и неудобная рядом со столом, бокалами и другими людьми.
— Вернуть обычную высокую пройму. Рукав сделать узким.
Ткань снова легла по плечам.
После нескольких изменений Вера уже не ждала, что платье внезапно сделает что-то самостоятельно, однако продолжала следить за каждым движением ткани. Оно не угадывало намерения и не исправляло формулировки, поэтому неточная инструкция вполне могла дать результат, который потом придется устранять.
Она шагнула в сторону, выйдя из пространства перед зеркалом.
— Укоротить рукава до запястий.
Ничего не произошло.
Вера повторила громче, хотя уже понимала, что дело едва ли в громкости. Платье осталось прежним.
Она вернулась на прежнее место.
— Укоротить оба рукава до косточек запястья.
Ткань медленно поползла вверх и остановилась точно на нужной высоте.
Вера снова отошла от зеркала и попросила сделать воротник ниже. Результата не последовало. Когда она вернулась к отражающей поверхности и уточнила, что высоту воротника следует уменьшить на два сантиметра, ткань послушно изменилась.
Значит, инструкции работали только здесь, напротив старого зеркала.
Вера коснулась серебряной пластины. Металл оказался холоднее стекла и дерева вокруг, под пальцами ощущались мелкие царапины, оставшиеся после долгой полировки. Собственное отражение в серебре дрогнуло и стало еще темнее.
Прикосновение не вызвало никакой реакции. Платье менялось только после слов, произнесенных перед зеркалом.
Вера отняла руку и посмотрела на черную ткань.
— Сделать цвет синим. Глубоким, холодным, без блеска.
Изменение началось у воротника. Синий медленно спустился по груди, исчез под серебряной пластиной и снова появился ниже. Через несколько секунд платье стало цвета вечернего неба, почти черного в складках и холодного на освещенных участках.
Вера повернулась, рассматривая оттенок.
— Темно-красным.
Синий сменился густым винным цветом.
— Светло-серым.
Ткань посерела, и этот оттенок подчеркнул все места, которые еще требовали подгонки, превратив платье в дорогую форму сотрудницы закрытого учреждения.
— Изумрудным.
Зеленый разлился по ткани, яркий и насыщенный, почти совпадающий с цветом ее левого глаза. В таком платье можно войти к Гордеевым и заставить половину гостей тщательно изображать отсутствие интереса к странному вкусу наследницы.
Она решила проверить другое свойство.
— Ткань сделать бархатной.
Поверхность потемнела, появился густой ворс, свет лег на него тяжелыми пятнами. Платье одновременно стало ощутимо тяжелее.
Вера провела ладонью по боку.
— Плотный матовый шелк, без сильного блеска.
Бархат исчез, юбка стала легче и текучее, по ней прошли широкие мягкие блики. Вера сжала материал между пальцами и не сумела отличить его от настоящего шелка.
На этот раз она рассмеялась безо всякого испуга.
За последние дни Красноярск успел дать ей мертвую ведьму, рабский договор, колдунов и чернокнижников, дом с камерами, чужое наследство и угрозу быть разоблаченной людьми, возможности которых оставались неизвестными. Все, что было связано с магией, до сих пор либо представляло опасность, либо требовало от Веры соблюдения правил, которых ей никто не объяснял.
Платье впервые позволило получить от магии удовольствие, хотя и здесь отсутствие инструкции заставляло соблюдать осторожность.
Вера сделала юбку пышной, затем узкой, подняла воротник почти до подбородка, опустила до ключиц и снова вернула. Добавила широкие манжеты, оценила их и убрала. Сделала подол асимметричным — коротким спереди и длинным сзади, — после чего увидела в зеркале настолько нелепое сочетание с высоким воротником, что не удержалась от улыбки.
— Вернуть ровный подол.
Ткань послушно перестроилась.
Слова «красивее», «современнее» и «дороже» платье игнорировало. Указание сделать его свободнее тоже не работало, пока Вера не уточняла, в каком месте требуется прибавить объем и сколько пространства должно остаться между телом и тканью.
Правила становились понятнее. Платье распознавало части тела, размеры, цвета, материалы и простые описания формы, но не понимало профессиональных названий фасонов. Возможно, термины появились значительно позже самого механизма, а возможно, человек, создавший эту вещь, с самого начала описывал одежду иначе.
Вера остановилась перед зеркалом. Играть было приятно, и именно поэтому следовало вовремя прекратить.
— Вернуть первоначальную ткань: черную, матовую, с зеленым и темно-коричневым оттенком при разном освещении.
Шелк потемнел и уплотнился. По рукаву прошла изумрудная полоса, на талии возник глубокий коричневый оттенок, затем оба исчезли, когда Вера немного изменила положение тела.
Этот вариант был лучше всех остальных. Теперь следовало окончательно подготовить платье к субботе.
Вера еще раз проверила плечи, уточнила положение вытачек, уменьшила объем груди и перенесла линию талии. Там она оставила достаточно свободы, чтобы можно было спокойно дышать, сидеть и есть, затем убрала лишнее на спине, проследив, чтобы ткань не натянулась между лопатками. Воротник сохранила высоким и глухим, но расширила на несколько миллиметров, избавившись от давления на шею. Так подвеска полностью скрылась под тканью.
Рукава Вера сузила, сохранив свободу в локтях, а длину остановила у косточек запястий.
С юбкой пришлось думать дольше. Прямая тяжелая линия выглядела слишком вечерней, сильное расширение делало платье нарядным, а узкая форма мешала бы ходить и садиться.
— От талии оставить мягкое прилегание, ниже бедер постепенно расширить, без отдельных клиньев и выраженных складок. Длина — до середины икры.
Ткань начала втягиваться вверх. Подол поднялся с пола, юбка сохранила спокойный силуэт, но перестала напоминать вечернюю колонну. При шаге материал расходился, чтобы не ограничивать движения.
Вера прошлась перед зеркалом. Платье нигде не тянуло, подол не цеплялся за пятки, плечи сидели точно. Верх повторял ее тело, не пытаясь создать чужой объем, а талия находилась там, где должна.
Она повернулась боком и попыталась рассмотреть спину через плечо. Платье выглядело так, словно его сшили индивидуально для нее и после нескольких примерок, причем работал хороший мастер, способный заметить то, чем клиентка еще не успела даже подумать.
Вера провела ладонями по юбке.
Черный цвет придавал платью строгость, зеленый и темно-коричневый проступали лишь при движении и исчезали раньше, чем взгляд успевал окончательно определить оттенок. Украшений оно не требовало.
Над серебряной пластиной отражалось ее лицо: обычные черты, разные глаза, волосы, которыми еще предстояло заняться. Одежда все равно уже давала достаточно для приема у Гордеевых.
Вера отошла от зеркала и подождала. Платье сохранило форму.
Тогда она повернулась к туфлям, оставшимся возле витрины. Они стояли рядом с платьем на отдельной полке и были сделаны из материала с тем же цветовым эффектом. Случайным это соседство не выглядело.
— Значит, вы тоже там находились не просто так, — произнесла Вера.
Обувь, разумеется, никак не отреагировала.
Она прошла к витрине босиком, подняла туфли и вернулась к скамье. Они выглядели новыми, хотя Аграфена могла носить их годами. Черная поверхность при повороте давала тот же зеленый и коричневый отблеск, что и платье, а красные подошвы оставались без единой царапины.
Вера надела правую туфлю. Ступня вошла, но пальцы уперлись в носок, пятка села слишком плотно. Размер был меньше примерно на половину. Левая туфля оказалась такой же.
Она поднялась, перенесла вес на обе ноги и тут же села обратно. Высокий тонкий каблук требовал привычки, а сжатые пальцы ясно сообщали, что привычка проблему не решит.
Первую инструкцию Вера дала сидя:
— Увеличить размер на половину.
Ничего не произошло.
Она уже почти не удивилась, поднялась и мелкими шагами добралась до зеркала. Серебряная пластина закрывала середину платья, зато ноги были видны в нижней части стекла.
— Увеличить длину каждой туфли примерно на полсантиметра, носок сделать шире на три миллиметра, пятку не расширять.
Материал мягко сдвинулся вокруг ступней.
Вера замерла, удерживая равновесие. Давление на пальцы исчезло, в одних местах обувь обтянула ноги плотнее, в других ослабла, при этом пятка осталась надежно зафиксированной.
Она прошлась перед зеркалом. Размер теперь подходил.
— Каблук слишком высокий. Сделать пять сантиметров высотой, широким до трех сантиметром.
Шпильки начали утолщаться и укорачиваться, пятки опустились. Туфли превратились в разумную обувь женщины, которая собиралась несколько часов стоять и не желала расплачиваться болью за внешний вид.
Вера посмотрела на отражение и увидела, что платье стало хуже. Спокойная длина юбки вместе с массивным невысоким каблуком придала ей вид женщины, заранее приготовившейся следить за чужими детьми на семейном празднике. Удобство победило весь остальной замысел и оставило от него только высокий воротник.
Она повернулась боком.
— Нет.
Каблуки не изменились, поскольку это снова было лишь оценкой.
Вера выдохнула и сформулировала точнее:
— Сделать каблук тонким. Шпилька высотой восемь сантиметров, немного смещенная внутрь для устойчивости.
Туфли подняли ее над полом. Каблуки вытянулись, стали тонкими и остановились ниже первоначальной высоты, а стопа легла под более удобным углом.
Вера сделала несколько шагов.
Так было лучше. Шпилька сохраняла нужную линию, но не заставляла балансировать на носках. В таких туфлях можно было пройти от машины до дома, выдержать знакомство и несколько часов приема. Позже ноги все равно начнут болеть, но к тому времени, вероятно, у нее появятся и другие причины чувствовать себя плохо.
Она немного изменила форму носка, сначала удлинив его, затем вернув назад и остановившись на мягком заострении. Сделала вырез глубже, оценила и снова уменьшила. Правую туфлю Вера подогнала отдельно: ее правая ступня всегда была немного шире левой, хотя обычная обувь сообщала об этом только через несколько часов носки.
Наконец она остановилась.
В старом мутном зеркале стояла молодая женщина в закрытом черном платье. Высокий воротник скрывал подвеску, узкие рукава заканчивались точно у запястий, юбка доходила до середины икры и спокойно расширялась при движении. Тонкие каблуки вытягивали силуэт, не превращая ходьбу в отдельное испытание.
В стекле платье казалось почти черным, а в серебряной пластине одновременно проступали зеленый и темно-коричневый оттенки. Они пересекались на талии, расходились по ткани и совпадали с цветами ее глаз.
Вера подняла руку. Отражение повторило движение дважды: мутное стекло сделало его светлее и длиннее, старое серебро — темнее, короче и ближе.
Впервые с момента приезда Веры в Красноярск магия находилась не в чужих руках. Она не демонстрировала Вере ее беспомощность, не требовала подчинения и не связывала с решениями давно умерших людей. Перед ней оказался инструмент, который выполнял точно сформулированные указания и при этом оставался частью дома Аграфены, устройству которого Вера не доверяла. Радость от находки никуда не исчезла, однако теперь в ней появилась необходимая примесь осторожности.