Вера всегда считала, что умеет отличать роль колдуньи от реальной жизни.

С ролью все просто, у нее есть границы: подчеркнутая гетерохромия, длинное черное платье, кабинет, часы приема, рабочий телефон, бархатная ткань на столе, свечи, золотой череп и хрустальный шар. Роль можно начать играть. Можно прекратить. Отменить, если у клиентки истерика или если самой Вере требовалось отдохнуть.

Реальная жизнь начиналась за дверью кабинета Аделаиды: серые линзы, простые джинсы и кроссовки, растворимый кофе, своя квартира, свое имя в паспорте. И отменить ее невозможно.

Но Мельников только что сломал эту разницу. И теперь ей предстояло как-то выжить в Красноярске, желательно, получив в качестве награды богатства неизвестной старухи.

Вера поднялась к себе без лифта. На третьем этаже остановилась, потому что с утра ничего не ела, а в машине не смогла достать из сумки даже жвачку. На четвертом услышала, как где-то хлопнула дверь и мужской голос сказал: «Да вынес я уже». На пятом пахло жареным луком.

Дом жил обычной субботой. Никто не знал, что в сумке у Веры лежит паспорт на имя мертвой сибирской фамилии и ей страшно.

Квартира встретила Веру светом на кухне. Девушка забыла выключить его утром, когда уходила. Тогда это было мелочью. Теперь лампа над столом горела так, словно в квартире ее кто-то ждал весь день и не уходил.

Вера закрыла входную дверь, дважды повернула ключ, накинула цепочку. Наконец, сняла пальто и уличную обувь.

В зеркале прихожей она увидела свои глаза без линз. Левый — зеленый, правый — темно-карий. После кабинета Мельникова они не выглядели привычной особенностью. Раньше с такими глазами было удобно работать с клиентами. Теперь на них было оформлено чужое имя.

Вера прошла дальше, на кухню. На столе обнаружилась неубранная чашка с остатками кофе и грязной ложкой. На подоконнике блестела узкая мокрая полоса, натекшая из неполностью прикрытого окна.

Вера поставила сумку на стул. Закрыла окно и тщательно вытерла кухонным полотенцем подоконник. Сполоснула чашку и ложку. Собрала и выкинула крошки.

Когда на столе остался только ноутбук, Вера открыла сумку. Документы легли на клеенчатую скатерть. Бумаги Мельникова от этого не стали домашними. Скорее кухня стала выглядеть временной и чужой.

Вера разложила все по стопкам.

Первое: документы Ольги Буровой. Паспорт. Свидетельство о рождении. Копия свидетельства о смерти Веселены Буровой. Несколько листов с короткой биографией. Мать болела. Мать не говорила о семье. Мать не хотела возвращаться в Красноярск. Мать умерла десять лет назад.

Второе: Аграфена Матвеевна Бурова. Даты. Адрес. Выписки. Архивные копии. Сведения о собственности.

Третье: Красноярск. Адреса. Фамилии. Нотариус. Похоронное агентство. Список ФИО каких-то людей, которых Мельников счел важными, но не потрудился объяснить, почему именно.

Четвертое: билет. Домодедово. Шесть тридцать утра. Бизнес-класс. Красноярск. В один конец.

Она приготовила свежий чай, поставила кружку перед собой и открыла ноутбук.

Первым запросом Вера набрала: «Аграфена Матвеевна Бурова Красноярск».

Полезного оказалось немного. Несколько старых сообщений о благотворительных вечерах, новости десятилетней давности. Где-то Бурова дала деньги на восстановление фасада, где-то оплатила оборудование для детского отделения онкологической больницы, помогла музею с выставкой.

Из публикации в публикацию переходили одни и те же определения: известная красноярская меценатка, старая семья, закрытый образ жизни, редкие появления на публике.

Фотографии тоже были в основном старыми и неудачными. На них Аграфена Матвеевна — маленькая, сухая, в темных платьях — стояла среди людей, почти всегда с прямой спиной. Чье-нибудь плечо перекрывало край кадра, вспышка отражалась в очках, у стоящих сзади краснели глаза. Сама Бурова чаще смотрела куда-то в сторону. На тех снимках, где взгляд все-таки попадал в объектив, выражение лица от этого приветливее не становилось.

Вера открыла одну из ссылок и быстро пробежала текст. Благотворительность, медицина, культура, сохранение исторического наследия. Ничего, что помогло бы понять саму Аграфену. Ни одного слова, которое могло пригодиться живому человеку, отправленному играть ее внучку.

Она закрыла вкладку.

Следующий результат вел на сайт похоронного агентства.

«Бурова Аграфена Матвеевна. 1926–2023. Церемония прощания состоялась…»

Ни подробностей. Ни родных. Ни фотографий из молодости. Ни человеческого слова после дат.

Сухой некролог был даже честнее газетных заметок. Аграфена Матвеевна умерла, ее тело отвезли, гроб закрыли, услугу оказали.

Вера допила остывающий чай и набрала адрес из документов.

Коттеджный поселок «Сосны».

Поиск стал богаче.

Закрытая территория. Октябрьский район. Удачный. Недалеко от Академгородка. Сосновый бор. Енисей. Охрана. КПП. Брусчатка. Единая концепция застройки. Дома от нескольких сотен метров. Цены, которые Вера несколько раз проверила, не включила ли лишний ноль.

На карте поселок лежал не как район, а как отдельная территория. Внутри города, но отдельно. Улица Живописная. Действительно, сосны. Дороги правильными линиями. Рядом зелень, вода, дорогая тишина, которую в рекламных текстах называли экологией и приватностью.

Вера увеличила карту.

Москва знала другой способ прятать деньги. Высокие этажи. Закрытые дворы. Подземные парковки. Охрана в стеклянной будке. Красноярские деньги, судя по карте, хотели землю, сосны, забор и вид на Енисей.

Дом Аграфены стоял в таком месте, где случайный человек не мог просто пройти мимо и посмотреть на окна. Туда надо было въезжать. Называть фамилию. Показывать документы. Давать охране повод поднять шлагбаум.

Ольге Веселеновне Буровой шлагбаум должны были поднять.

Вера Сергеевна Миронова не попала бы туда даже как прислуга.

Она открыла еще несколько страниц. Объявления о продаже домов. Риелторские описания. Фотографии одинаково ухоженных фасадов, больших окон, газонов, сосен между участками. В одном тексте поселок называли адресом, который не требует пояснений.

Это было плохо.

Места, которые не требуют пояснений, обычно сами объясняют чужого человека слишком быстро.

Вера вернулась к поиску по имени Аграфены.

На третьей странице нашелся старый городской форум. Тема называлась криво, с ошибкой в фамилии. Несколько сообщений пятнадцатилетней давности. Кто-то писал, что Бурова выжила из ума, но деньги у нее настоящие. Кто-то утверждал, что она скупает старые вещи не хуже музея. Кто-то вспоминал, что у нее в доме работала женщина, потом ушла и говорить о старухе отказалась. Дальше пошли обычные форумные перебранки, чужие оскорбления, политические лозунги и ссылка, которая уже не открывалась.

Вера сделала скриншоты.

Потом нашла еще один обрывок. Комментарии под новостью о пожертвовании.

«Благотворительница, ага. Спросите, как она с людьми разговаривает».

«Да она полгорода когда-то держала за горло».

«Не связывайтесь с Буровой. Старуха с гнильцой».

«У нее дом проклятый, хах».

Последний комментарий был с улыбкой и двумя восклицательными знаками.

Вера скопировала все в отдельный файл.

Фактов было мало. Слухов — тоже мало. Но слухи держались за одну линию: Аграфену не любили. Не как богатую неприятную старуху, которой завидуют соседи. Иначе писали бы про жадность, про прислугу, про деньги, про родственников. Здесь писали осторожнее. Обрывками. Так, что даже в комментариях люди не хотели ничего писать прямо.

Она открыла документы Мельникова еще раз.

Аграфена Матвеевна Бурова. Веселена Бурова. Ольга Бурова.

Три имени стояли рядом. Мельников выстроил их, как бухгалтерскую проводку: мать, дочь, внучка. Дебет, кредит, остаток.

Раньше у Веры уже были чужие имена.

Колдунья Аделаида. Ведьма Ада. Ведающая Вера. Мастер Вера.

Все они держались на вывеске, телефоне, сайте, кабинете, чужих ожиданиях и ее голосе. Любое имя можно было закрыть. Стереть страницу. Выкинуть сим-карту. Сменить кабинет. Отрастить челку. Надеть линзы. Стать обычной женщиной в очереди.

Ольга Бурова не закрывалась.

У Ольги был паспорт, свидетельство о рождении, билет, умершая мать, мертвая бабка, адрес в Красноярске и дом в «Соснах». Ольга ехала в город, где ее уже ждали документы, нотариус, Мельников и люди, которые знали Аграфену по страху, слухам или деньгам.

Аделаида была работой.

Ольга становилась обстоятельством.

Вера закрыла ноутбук и пошла в комнату собирать вещи.

Чемодана у нее не было. Был мягкий дорожный саквояж, купленный три года назад для поездки в Казань на двухдневный семинар по таргетингу. Семинар оказался бесполезным, саквояж — удобным.

Она достала его с верхней полки шкафа. На пол вместе с ним упал пустой пакет из химчистки и старый шарф. Вера подняла шарф, повесила обратно, пакет скомкала и выбросила.

Собирать вещи оказалось труднее, чем должно было быть.

Красноярск в прогнозе был холоднее Москвы. Не катастрофически, но достаточно, чтобы московское пальто показалось сомнительным. Вера достала второй свитер. Потом убрала. Потом положила обратно. Черные брюки. Джинсы. Две водолазки. Белье. Носки. Зарядка. Аптечка. Зубная щетка. Крем. Косметичка.

Глухое черное платье колдуньи Аделаиды висело в шкафу отдельно.

Вера посмотрела на него и закрыла дверцу.

В Красноярске ей не нужна была Аделаида. Там она должна играть женщину, которая не играет ведьму.

Она снова открыла шкаф и достала простое темное платье. Без кружев, без театральной тяжести, без ведьминского намека. Положила в саквояж. Потом вынула: слишком похоже на похороны. Еще раз посмотрела и вернула обратно.

Вещи быстро потеряли смысл. Девушка стала выбирать не то, в чем ей будет удобно, а то, что не вызовет лишних вопросов. Брюки должны выглядеть достаточно дорого и при этом не привлекать внимания. Водолазка — закрывать шею. В саквояже постепенно росла чужая жизнь, собранная из ее собственных вещей.

Вера остановилась у стола и посмотрела на свой диплом. Он стоял на нижней полке, за книгами и коробкой с документами. Помедлив, она достала красную книжку.

Бухгалтерский учет, анализ и аудит.

Настоящая фамилия. Настоящий вуз. Специальность, по которой она могла бы работать, если бы смогла представить себя изо дня в день в обычном офисе за обычной отчетностью.

Отчим радовался этому диплому больше нее. Он тогда принес торт, обычный магазинный с белыми розами из крема. Сказал, что теперь у нее будет нормальная профессия. Нормальная зарплата. Нормальная жизнь.

Вера поставила диплом обратно.

Нормальная жизнь раньше казалась ей наказанием. Восемь часов за компьютером. Зарплата два раза в месяц. Чужие счета. Начальство. Обед в контейнере. Вечером продукты, дома стирка, сериал, сон.

Теперь в этом было что-то роскошное.

Выйти утром на работу. Считать чужие счета. Ошибиться в акте сверки, получить замечание, исправить. В шесть вечера зайти за гречкой, сыром и туалетной бумагой. Вернуться домой. Снять обувь. Не проверять, не стоит ли под окнами машина Мельникова. Не читать ночью про мертвую ведьму из Красноярска. Не лететь в город, где люди могут решить, что опасное лучше убить.

На телефоне высветилось напоминание о вечернем клиенте.

«Семейное проклятие. 19:00».

Вера открыла календарь и посмотрела на запись.

Женщина перевела предоплату два дня назад. В сообщениях было много восклицательных знаков, слово «родовая» повторялось шесть раз, фотография свекрови пришла без просьбы и с подписью: «Посмотрите ей в глаза».

Еще вчера это было работой.

Сегодня выглядело как плохая пародия на то, во что Веру втянули.

Она написала коротко: «Прием отменяется по срочным личным обстоятельствам. Предоплату верну в течение дня».

Палец завис над отправкой.

Возврат денег означал нормальное завершение. С клиентами так не поступали без причины. Клиенты цеплялись. Спрашивали. Обвиняли. Умоляли. Иногда писали: «Вы же обещали».

Вера отправила сообщение и тут же перевела деньги обратно.

Потом отменила еще трех человек на ближайшие дни. Одной написала, что заболела. Второй — что уехала. Третьей не стала объяснять ничего, только вернула предоплату.

Сайт колдуньи Аделаиды остался открытым во вкладке.

Черный фон. Золотые буквы. «Снятие негатива». «Диагностика судьбы». «Работа с родовыми программами». Фотография ее рук над хрустальным шаром. Отзывы благодарных клиентов. Кнопка записи.

Вера смотрела на это дольше, чем собиралась.

Аделаида была дешевой по сравнению с Аграфеной Буровой. Не по деньгам. По риску.

Сайт можно было удалить за три минуты.

Она открыла панель управления, ввела пароль и остановилась.

Удалять было рано. Оставлять — глупо. Мельников уже показал, что прежняя жизнь Веры Сергеевны Мироновой лежит у него в папке. Закрытый сайт не отменил бы ни переводов, ни переписок, ни женщин, которым можно было правильно объяснить, как надо себя чувствовать.

Вера просто выключила запись.

На странице появилась серая строка: «Прием временно не ведется».

Временно.

Слово выглядело по-издевательски.

К вечеру квартира вся стала чужой от раскрытых шкафов, стопок одежды и разложенных бумаг. Вера несколько раз проверила документы. Паспорт Ольги. Свидетельство о рождении. Копия паспорта Веселены. Билет. Телефон. Зарядка. Банковская карта. Наличные.

Паспорт Веры Сергеевны Мироновой она держала в руках дольше всего.

Мельников сказал завтра брать только паспорт Ольги.

Только.

Она положила свой паспорт в ящик стола. Закрыла. Через минуту открыла и переложила глубже, под старые договоры аренды, гарантийный талон на чайник и папку с медицинскими анализами.

Жест был бессмысленным. Но оставлять паспорт на виду показалось более плохим решением.

В девять вечера Вера снова открыла ноутбук и набрала: «Бурова Аграфена слухи».

Почти ничего нового.

Старая женщина с тяжелым характером. Меценатка. Особняк в «Соснах». Дочь пропала. Родни нет. Дом большой. В прислугах не задерживаются. В городе говорят, что лучше не принимать от нее подарков. Кто-то однажды написал, что Бурова «помогала так, что бы потом всю жизнь помнили».

Вера скопировала и это.

Потом набрала: «Красноярск Сосны Бурова».

Поиск выдал риелторские объявления, новости про элитный поселок, чужие фамилии, фотографии домов, тексты о престижной локации, охране, сосновом бору и берегу Енисея.

Буровой почти не было.

Мертвые богатые люди умели исчезать из интернета лучше живых мошенниц.

Вера закрыла ноутбук ближе к полуночи.

Саквояж стоял у двери. Не полный и не пустой. Рядом лежало пальто, шарф, перчатки. На столе — папка с бумагами от Мельникова. На тумбочке — телефон с будильником на два пятьдесят. Еще один будильник на три. Третий на три десять.

Она умылась, сняла макияж и снова увидела в зеркале разноцветные глаза.

Левый — зеленый. Правый — темно-карий.

В кабинете Аделаиды эти глаза работали на паузу. Клиенты начинали говорить тише, путались, смотрели дольше, чем прилично. В Красноярске эти глаза должны были стать доказательством. Не красоты. Не странности. Крови.

Контейнер с линзами лежал на полке.

Вера открыла его, проверила раствор и закрыла.

В Красноярске она не сможет надеть их в аэропорту. Не сможет надеть перед нотариусом. Не сможет надеть перед Мельниковым. Не сможет надеть перед людьми, которые будут искать в ее лице Аграфену Бурову.

Но контейнер она все равно положила в косметичку. На всякий случай.

Потом достала обратно и переложила в боковой карман сумки. Ближе к руке.

Перед тем как лечь, Вера еще раз посмотрела на билет.

Домодедово. Ранний вылет. «Сибирские авиалинии». Бизнес-класс. Красноярск.

Бумага была обычная. Плотная, с черным текстом и цветастой обложкой. Никакой магии. Никакой крови. Никаких старых ведьм. Только маршрут, время, фамилия пассажира и место в салоне.

Ольга Веселеновна Бурова.

Вера выключила свет и легла на спину.

За стеной соседский ребенок кашлянул во сне. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь. По батарее прошел короткий металлический щелчок.

Москва оставалась на месте. Квартира, стены, лестничная клетка, запах вареной капусты на первом этаже, серый двор, магазин за углом, метро, клиенты, сайт, диплом бухгалтера, паспорт Веры Сергеевны Мироновой в ящике стола.

Все это еще было здесь.

Но в три тридцать утра за ней должна приехать машина.

И утром в Домодедово на посадку должна была пройти уже не колдунья Аделаида. Не Вера Миронова с серыми линзами и обычным лицом.

Ольга Бурова.

Законная внучка старой ведьмы.