Вера не спала с пяти утра. Она лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как за стеной соседка сначала включила воду, потом уронила что-то металлическое в ванной, затем долго ругалась с ребенком из-за варежек. Обычное утро в обычной московской многоэтажке.

Вчера вечером в кабинете колдуньи Аделаиды горела вниз головой свеча. Сухая ягода можжевельника на несколько секунд стала живой веткой, уколола кожу и вернулась в прежнее состояние. Мельников сообщил, что настоящие ведьмы существуют, и что Аграфена Матвеевна Бурова была одной из них. А теперь Вера должна лететь в Красноярск как ее внучка.

За стеной ребенок по-прежнему не хотел надевать варежки, и крики раздраженной матери раздавались по всем соседям.

СМС пришла в шесть двадцать семь утра. Неожиданно коротко дрогнул смартфон, лежащий на тумбочке рядом с кроватью. Вера оживила экран. Сообщение с неизвестного номера: «Машина у подъезда. Номер А 447 МР».

Девушка дважды перечитала короткий текст. Затем заблокировала смартфон и долго смотрела на потухший экран. Так, словно СМС от этого могла исчезнуть в другой реальности. Конечно же, не исчезла.

Она встала, пошла в ванную и включила холодную воду. В зеркале отразилась молодая женщина с разными глазами и серым лицом. Без макияжа ее гетерохромия выглядела не эффектно, а болезненно. Левый глаз — зеленый, слишком яркий для раннего утра. Правый — темно-карий, почти матовый. Мать ей говорила, что это — редкость. Потом, школьные приятели — что красиво. Позднее, редкие поклонники — что жутковато. Мельников назвал «убедительно».

Контейнер с линзами привычно лежал на стеклянной полке. Маленький, белый, пластиковый и дешевый. Вера открыла крышку, посмотрела на два темно-серых кружочка, плавающих в растворе, и закрыла обратно. Мельников велел их не надевать. Он не имел права ей приказывать. И в этом была отдельная неприятность: права не имел, а Вера все равно не смела ослушаться.

Одежду она выбирала дольше обычного. Глухое длинное черное платье отпало быстро: чересчур колдунья Аделаида. Джинсы и свитер — слишком обычная невзрачная Вера. В конце концов она надела темные строгие брюки, серую водолазку, длинное черное пальто и ботинки на небольших каблуках. Волосы собрала, не глядя. Макияж — только тон, тушь, немного помады. Не ведьма. Не серая мышь. Не обвиняемая. Хотя последнее было ближе всего к реальности.

В свою единственную сумку Вера сложила паспорт, банковскую карту, телефон, ключи, зарядку, маленький баллончик лака для волос, который однажды помог ей отбиться от слишком настойчивого клиента, и контейнер с линзами. Контейнер взяла машинально. Потом хотела выложить. Не выложила.

Вера вышла из лифта и спустилась по лестнице к выходу из подъезда. На площадке первого этажа никого, кроме девушки, не оказалось, пахло мокрым ковриком, пылью и вареной капустой. Обычное раннее утро выходного дня в Москве.

Машину у подъезда было невозможно не заметить. Блестящий черный «Майбах» стоял с включенным двигателем, занимая слишком много места и внимания. Вера сначала посмотрела на номер: «А 447 МР». Потом — на саму машину. Автомобиль выглядел чужеродно рядом с облупленной урной, серым фасадом, проходящим мимо курьером с рюкзаком, и дворником, который убирал дорожку от листвы и мусора. Машина была не просто неприлично дорогой. Огромной, тяжелой, уверенной в своем праве стоять там, где удобно ее хозяину.

Вера остановилась перед автомобилем. Вот теперь стало совершенно ясно: Мельников не собирался ее уговаривать. Он не послал такси, не написал адрес, не спросил, сможет ли она подъехать. Он поставил под ее окна машину такого размера, что отказаться означало бы устроить публичную неприличную сцену.

Водитель, мужчина лет сорока пяти, в темном костюме, без лишней улыбки, приглашающе открыл заднюю дверь.

— Вера Сергеевна?

Вера кивнула. — Антон Игоревич вас ждет.

Голос был ровный, не грубый и не услужливый.

Вера села на заднее сиденье справа. Внутри машина пахла дорогой натуральной кожей, холодным воздухом и чужими деньгами. Дверь бесшумно закрылась, замок деликатно щелкнул.

Вера привыкла к такси, где водитель спрашивал, поедем ли по платной, жаловался на навигатор и включал радио со странным репертуаром. Здесь никто ничего не спрашивал. Машина плавно тронулась, мягко оттолкнувшись от асфальта.

Вера оживила смартфон. Сеть была, мобильный Интернет был. Это странным образом ее успокоило.

За окном автомобиля Москва жила обычным субботним утром. Люди стояли на остановках, нахохлившись от октябрьского холода. Девушка в белой куртке ела на ходу булку. Мужчина в короткой куртке тащил коробку с принтером. У пешеходного перехода два курьера на велосипедах ругались из-за полосы.

Вера смотрела по сторонам и пыталась вернуть себе хоть какую-то логику. Вчера был фокус. Очень хороший. С подготовкой. Со свечой можно что-то сделать заранее. С ягодой — сложнее, но тоже, наверное, можно. Химия. Ловкость рук. Внушение. Гипноз в конце то концов. Он адвокат, но мог учиться у профессионалов. Мог подкупить кого-то в доме. Мог заранее попасть в ее кабинет. Нет. Категорически нет. Свечи были ее. Ягоду она выбрала сама. Из своего ящика.

Мозг не любил эту точку и каждый раз перескакивал через нее, как через выбоину на дороге. Но выбоина оставалась.

Машина свернула к Дубининской. Здесь Москва стала старше, дороже и тише. Не та парадная старина, которую показывают туристам, а закрытая: за заборами, за отреставрированными фасадами, за табличками без лишней информации.

Особняк Мельникова стоял в глубине от проезжей части. Светлый камень, темные окна, чугунная ограда, аккуратный двор. Ни тебе черных свечей на подоконнике, ни горгулий, ни таблички «колдовство и наследственные споры». Просто дорогой московский дом, который давно научился не объяснять, откуда у его жильцов деньги.

Водитель открыл дверь. Вера выбралась из машины и пошла к единственному подъезду.

Внутри дома было тепло и тихо. Слишком тихо для обычного офиса. Ни звонков, ни звука печатающего принтера, ни раздраженного голоса из соседней комнаты, который просит прислать скан доверенности еще раз. Полированный камень под ногами. Темное дерево, мягкий свет, кожа, стекло, спокойные картины в дорогих рамах.

Водитель провел Веру по длинному коридору и открыл высокую дверь.

Кабинет Мельникова оказался совсем не таким, какого она ждала от человека, способного заставить гореть фитилем вниз свечу. Никаких черепов, старых книг или прочей подходящей экзотики. За большим столом стояли два широких монитора, вдоль стены тянулись закрытые шкафы с папками. У окна разместились несколько кожаных кресел и низкий столик, на стене висели дипломы и лицензии в одинаковых темных рамках.

Вера огляделась: каждая вещь здесь имела вполне понятное назначение. Такой кабинет подходил адвокату, а не чернокнижнику. Здесь обсуждали наследство, составляли договоры, ставили подписи и, судя по всему, последствия этих подписей могли оказаться куда неприятнее любого спиритического сеанса.

Мельников стоял у окна, разговаривая по смартфону. Увидев Веру, кивнул, закончил разговор одной короткой фразой и убрал аппарат.

— Садитесь.

Вера оглядела стол. На нем лежали папки. Четыре. Ровно одна к одной. Рядом — тонкий ноутбук и серебристая ручка. Все было подготовлено заранее и разложено так, чтобы ничего не пришлось искать при ней.

Девушка выбрала место лицом к окну. Сумку поставила у ног, но ремень не отпустила.

— Чай, кофе, воду? — спросил Мельников.

— Нет, спасибо.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Как скажете.

Мельников сел напротив. Не торопясь, придвинул к себе верхнюю папку, открыл и повернул к Вере.

— Это вы.

Она посмотрела. На первом листе была копия ее паспорта. Настоящего. Ниже — адрес регистрации, фактический адрес, телефон, ИНН, сведения о банковских картах, список переводов за последние восемь месяцев.

Она не потянулась к листам. Пальцы остались неподвижны, хотя папка лежала достаточно близко, чтобы схватить ее и порвать. Вера знала, что это ничего бы не изменило. Порванная бумага не отменила бы того, что у Мельникова где-то лежала вторая копия. И третья. И файл, который можно отправить за пару секунд.

Мельников перевернул несколько страниц.

Скриншоты переписок. Суммы. Даты. Голосовые сообщения, расшифрованные текстом. Фамилии клиентов, которые Вера предпочла бы забыть, потому что они были слишком заметными. Рядом с одними именами стояли должности мужей. Рядом с другими — названия компаний, телефоны секретарей и помощников.

Он не комментировал. Вера уже поняла, что он показывает не возможности. Возможности у него были вчера, когда он поставил огонь вниз головой. Теперь он показывал порядок. Сначала имя. Потом адрес. Потом деньги. Потом люди, которые могли из благодарных клиенток стать потерпевшими, если им правильно объяснить, как надо себя чувствовать.

— Достаточно, — сказала она.

— Нет.

Он положил сверху еще несколько листов.

Там были уже не все ее клиенты. Только те, кто мог быстро стать проблемой. Женщина с мужем в прокуратуре. Владелица салона, у которой Вера чистила бизнес от сглаза. Две сестры, поссорившиеся из-за квартиры и пришедшие к ней по очереди, каждая отдельно, для обряда проклятий. Все выглядело как готовые дела о мошенничестве.

— Если я захочу, вся ваша прежняя жизнь закончится, — неожиданно мягко сказал Мельников. — Полиция. Налоговая. Несколько клиентов, которым внезапно открыли глаза. Этого хватит.

Вера смотрела на документы.

— Я все поняла.

Адвокат убрал первую папку и открыл вторую.

Там оказались документы другого качества: копии свидетельств, выписки, старые справки, нотариальные запросы, листы с гербовыми печатями, что-то архивное, с желтоватым оттенком. Имени Веры здесь не было. Вместо него появились чужие фамилии, чужие даты и чужая давность, собранная так же аккуратно, как и первая папка

— Аграфена Матвеевна Бурова, — начал Мельников. — Место жительства — город Красноярск. Умерла в возрасте девяносто семи лет, четыре месяца назад. Официально — одинокая старуха, дочь пропала тридцать лет назад, близких наследников ищут.

Вера внимательно слушала, не двигаясь.

— Дочь Аграфены звали Веселена Бурова, — продолжил Мельников. — Тридцать лет назад она исчезла из Красноярска после крупной ссоры с матерью. Оборвала все связи. По версии, которую вы будете использовать, уехала беременной.

— По версии?

— Да.

— А на самом деле?

— Это не имеет значения.

Мельников сказал это без паузы. Значит, сам вопрос он ожидал и был готов ответить.

— Мне нужно не провалиться, — заметила Вера.

— Для этого достаточно версии.

Мельников открыл третью папку, вынул пухлый конверт и положил перед Верой.

— Это ваш новый паспорт.

Конверт оказался незапечатанным. Она достала бордовую книжку с гербом на обложке, открыла и всмотрелась в первый разворот.

Ольга Веселеновна Бурова. Двадцать девять лет.

Фотография была Веры и выглядела настоящей. Не как подделка, где лицо не так сидит в рамке, а как обычный паспорт, который можно показать в аэропорту, гостинице, нотариальной конторе и полицейскому у стойки.

— Он пройдет проверку? — спросила она.

— Да.

— В аэропорту?

— Да.

— У нотариуса?

— Да.

Вера положила паспорт на стол. Отодвинула от себя на сантиметр. Бессмысленный жест, но она не смогла сдержаться.

— Мне двадцать семь.

— Ольге — двадцать девять.

— Почему?

— Так лучше сходятся даты.

Большего он не объяснил. Вера не стала настаивать на ответе. Мельников не был похож на человека, который забывает дать нужную информацию. Если он не объяснял, значит, объяснение ей не полагалось.

— Отныне вы — Ольга Веселеновна Бурова. Родилась в Москве. Мать — Веселена Бурова. Отец неизвестен. Мать о Красноярске почти не говорила. С Аграфеной отношений не поддерживала. Умерла после болезни десять лет тому назад. Вы узнали о наследстве после розыскных действий по линии нотариуса.

Вера посмотрела на листы. Их было слишком мало. Слишком мало для женщины, которая должна была завтра утром стать Ольгой Буровой в чужом городе.

— Этого недостаточно, — сказала она.

— Знаю.

— А я не знаю Красноярска. Не знаю людей. Не знаю, кто там был рядом с Аграфеной. Кто ее ненавидел. Кто боялся. Кто ждал наследства. Кто первым задаст вопрос. Кто вспомнит Веселену. Кто начнет ловить меня на мелочах.

— Внучка Аграфены, выросшая в Москве, и не должна знать всего этого.

— Мне нужно понимать, где я могу молчать.

— Почти везде.

— А где нет?

Мельников пожевал губами. Вера поняла: он не собирался давать ей безопасность.

— Вы будете импровизировать, — наконец ответил Мельников.

Вера медленно перевела дыхание, сдерживая непрошенную истерику.

— Как?

— Так, как умеете. Вы опытная мошенница. Вы умеете держать лицо, когда не знаете ответа. Вы умеете слушать людей и понимать, чего от вас ждут. Вы прекрасно закончили актерские курсы. Этого достаточно.

Нет, подумала Вера. Этого недостаточно. А потом поняла: ему и не нужно, чтобы было достаточно для нее. Ему нужно, чтобы хватило для его задачи.

— А если я ошибусь?

— Ошибайтесь не как испуганный человек.

— А как кто?

— Как настоящая Бурова.

Вера посмотрела на листы: чужая фамилия, мертвая старуха, незнакомый город и ее страх.

— Что это значит? — спросила она.

— Не оправдывайтесь. Не объясняйте больше, чем нужно. Если не знаете — молчите. Если спрашивают слишком настойчиво — злитесь. Если ловят на незнании — дайте понять, что вы не обязаны отвечать и раздражены.

Мельников говорил как юрист, который дает инструкцию свидетелю перед неприятным допросом в суде.

— А если они не отстанут?

— Тогда вы увидите, кто действительно опасен.

Вера оценила бесполезность ответа, но промолчала.

Адвокат достал еще один лист. На нем были короткие заметки, имена и стрелки. Несколько строк — выделены толстым желтым маркером.

— В Красноярске Аграфену Матвеевну Бурову боятся до сих пор. Даже могилу обходят стороной.

— Бояться мертвую старуху?

— Да. В Сибири ходят слухи, что такая могущественная ведьма могла не умереть, — пояснил Мельников, — а начать свою очередную скверную игру. Есть и другой слух: что приедет не внучка, а сама Аграфена. Омолодившаяся. Вернувшаяся через потомка.

Вера посмотрела на него.

— То есть меня могут принять за ожившую бабку.

— Некоторые будут думать и об этом.

— Почему?

— Потому что боялись ее при жизни. И продолжают бояться после смерти.

— А если решат, что опасное лучше убить?

— Обязательно решат. Играйте на их трусости. И будьте осторожны.

Мельников говорил тем же тоном, что и про паспорт, билет и нотариуса. Возможность убийства не изменила ни темпа, ни выражения лица. Она просто стояла в одном ряду с остальными условиями поездки.

Помолчав несколько мгновений, адвокат продолжил:

— Есть предположение, что Веселена сбежала на первых месяцах беременности, потому что хотела спасти ребенка от Аграфены. Это объяснит, почему мать ничего не рассказывала вам о семье. И почему вы можете быть враждебной, растерянной и плохо подготовленной.

Вера медленно кивнула.

С этим можно работать. Болезнь матери позволяла не вспоминать подробности. Ее запрет искать красноярскую родню объяснял, почему Ольга ничего не знает. А если кто-то решит принять растерянность за слабость, можно просто обидеться на сам вопрос.

— Если меня спросят о Веселене? — спросила она.

— Мать много болела. Вспоминать неприятно.

— Если спросят, почему я приехала?

— Наследство положено по закону. Не видите причин отдавать деньги и имущество государству.

— Если начнут давить с расспросами?

— Не отвечайте.

— Если молчание не поможет?

— Тогда злитесь.

Вера удивленно посмотрела на него.

— Просто злиться?

— Нет. Заставьте их объяснять, почему они считают себя вправе спрашивать. Это даст время.

Она задержала взгляд на листе с заметками.

— Значит, вы отправляете меня туда вслепую, — подвела итог Вера.

— Да.

Девушка вдруг поняла, почему он выбрал ее. Не только из-за лица. Лицо и глаза были входным билетом. Не только потому, что она не ведьма. Это делало ее для него удобной и управляемой, но не объясняло остального. Мельникову был нужен человек, который умел держаться на пустом месте. Не знать, но выглядеть так, будто знает. Не иметь силы, но заставлять других говорить с ней так, будто сила где-то рядом. Не давать факта, пока собеседник сам не подложит под него смысл. В кабинете Аделаиды это ее умение стоило денег. В Красноярске, похоже, могло стоить ей жизни.

Мельников положил перед ней еще один конверт.

— Авиабилет. Бизнес-класс. «Сибирские авиалинии». Домодедово, завтра, ранний вылет. Водитель заберет вас в три тридцать утра.

Она открыла конверт. Билет был на имя Ольги Веселеновны Буровой. Москва — Красноярск в один конец. Завтра. Вылет в шесть тридцать.

Она положила билет рядом с паспортом. Две бумаги. Два маленьких предмета, которые знали о ее завтрашнем утре больше, чем она сама.

— После Буровой, — как бы между делом заметил Мельников, — остались дом, деньги, земля, документы, прочее имущество. Завещания нет. Поэтому, вы все это получите как законная наследница.

— А вы?

— Мне нужна только одна вещь. Небольшая статуэтка.

— Какая?

— Жаба с монетой во рту.

Вера посмотрела на него, ожидая продолжения. Продолжения не было.

— Где она?

— В доме. Среди вещей Буровой. Точное место неизвестно.

— Как я ее узнаю?

— Небольшая. Тяжелая. Вероятно, из темно-зеленого нефрита.

Мельников собрал часть бумаг обратно, часть оставил перед ней.

— Это заберете. До вечера прочитаете. Не заучивайте дословно. Запомните опорные точки.

— Если я откажусь?

Он положил ладонь на первую папку. Ту, где была жизнь Веры Сергеевны Мироновой.

— Тогда вернемся к этому.

— А если я исчезну?

— Не советую.

Вера собрала документы. Паспорт Ольги Веселеновны Буровой положила отдельно, во внутренний карман сумки.

— В Красноярске вы будете рядом? — спросила она.

— Я буду в городе.

Не «рядом». Вера услышала.

— Кто меня встретит?

— Я.

— Вы летите со мной?

— Нет. Я буду там раньше.

Он поднялся. Разговор, по его мнению, закончился.

— Водитель отвезет вас домой. До вечера вы читаете документы. Клиентов отменяете. Завтра берете только паспорт Ольги, ее свидетельство о рождении и копию паспорта матери. Найдете среди документов, что я вам дал для изучения дома. Линзы, разумеется, не надеваете. Ваши глаза — самая сильная часть вашей легенды.

Мельников нажал кнопку на стационарном телефоне. Через несколько секунд дверь открылась. Вошел водитель.

Вера подняла с пола сумку. Перед выходом она обернулась.

— Там будут смотреть не только на документы?

— Да.

— На лицо?

— На лицо. На глаза. На то, как вы себя ведете.

— А если я ошибусь?

Мельников стоял у стола, спокойный, дорогой, деловой. Человек, который мог заставить огонь гореть вниз головой, но предпочитал папки.

— Не торопитесь исправляться, — сказал он. — Пусть сначала решат, что это не ошибка, а мерзкий характер.

В машине Вера достала и снова открыла паспорт на имя внучки сибирской ведьмы.

Ольга Веселеновна Бурова. Двадцать девять лет.

Мать — Веселена. Бабка — Аграфена. Красноярск. Дом. Земля. Деньги. Имущество. Жаба с монетой во рту.

Вера смотрела на сухие строки и думала, что хорошая легенда всегда строится на правде и ожиданиях. И сегодня ей выдали чужой страх и чужие ожидания как рабочий инструмент.