До прихода Мельникова Вера считала, что самое страшное в ее работе — это благодарные клиенты.

С недовольными было проще. Недовольные ругались, угрожали отзывами, требовали вернуть деньги, иногда писали длинные сообщения с ошибками и проклятиями. Вера умела с ними разговаривать. Она возвращала часть суммы, если человек был слишком шумным. Блокировала, если человек был глупым. Исчезала на неделю, если человек начинал задавать правильные вопросы.

А благодарные возвращались. Они приводили подруг, матерей, любовников, начальниц, соседок. Они приносили чужие фотографии, детские носки, волосы в салфетках, обручальные кольца, справки из больниц, распечатки переписок. Они смотрели на Веру так, словно она и правда могла что-то изменить.

И в этом была единственная неприятная часть обмана: иногда люди верили не в нее, а последним остатком себя.

По диплому Вера была бухгалтером. Вуз она закончила из-за отчима: он хотел, чтобы у нее была нормальная профессия, нормальная зарплата и нормальная женская жизнь.

Мать умерла быстро, от рака, который нашли слишком поздно. Вере тогда было четырнадцать. Отчим остался с ней один: пожилой уже мужчина, не родной по крови и слишком порядочный, чтобы после похорон сделать вид, что девочка теперь не его проблема. Он ни разу в жизни не сделал ей ничего плохого. Наоборот: платил за школу, за одежду, за репетиторов, потом за вуз и даже за курсы актерского мастерства, хотя курсы считал глупостью.

Вера решила не расстраивать его сильнее, чем уже расстроила жизнь. Поступила. Училась. Закончила. По специальности она не работала ни дня. И не собиралась. Карьера колдуньи устраивала ее больше. В ней тоже нужно было считать, только прибыль появлялась быстрее, а ошибки не требовали отчетности по особой форме.

Вера Миронова работала под именем «колдунья Аделаида». Это имя она выбирала долго. Сначала была «ведающая Вера», потом «мастер Вера». Затем «ведьма Ада», что звучало слишком дешево, поэтому пользовалась она им недолго. «Аделаида» оказалась правильной идеей: чужая, красивая и непривычная. Клиенты любили имена, в которых не было их собственной кухни, ипотеки и сообщений от бывших.

Кабинет она снимала в старом доме недалеко от метро. Дом был дореволюционный только на треть: снаружи лепнина, внутри гипсокартон, пожарная сигнализация, и в комнате по соседству — студия маникюра. Но людям хватало фасада. Вера быстро поняла: магия начинается не там, где случается чудо. Магия начинается там, где человеку дают повод поверить, что чудо уже рядом.

На столе стояли черные и белые свечи, тщательно выкрашенный в золотой цвет гипсовый череп и хрустальный шар на подставке. На полке — травы и бесформенные куски нефрита разных цветов. В ящике — карты, черные нитки, сухие ягоды можжевельника, старый ключ без замка, купленный в антикварной лавке.

Вера знала, сколько стоил каждый предмет ее реквизита, и знала, сколько раз он себя окупил.

Единственное, что из «ведьминского» досталось ей бесплатно, были глаза. Левый — зеленый и слишком яркий. Правый — темно-карий, почти черный, особенно если в комнате мало света. В детстве из-за них ее дразнили. В юности — пялились. В двадцать семь они стали частью ее бизнеса.

На приемах Вера снимала свои цветные линзы без диоптрий. В обычной жизни — носила всегда. В обычной жизни она любила одинаковость: одинаковые серые глаза, обычная куртка, обычные джинсы и кроссовки, обычная женщина в очереди за кофе. Люди редко запоминают обычных женщин. Это удобно и безопасно.

В тот октябрьский день пошел мелкий мокрый снег, хотя в прогнозе обещали только дождь. Клиент на двенадцать отменился, потому что «почувствовал поддержку вселенной вскоре после оплаты». Вера прочитала сообщение и усмехнулась. Поддержка вселенной вскоре после оплаты было самым ее любимым результатом работы.

Она сняла линзы, потому что вечером ждала женщину с семейным проклятием. Потом передумала и надела опять. До вечера было далеко. А собственные глаза без линз в пустой комнате раздражали ее саму.

Домофон зазвонил, когда она наливала вторую чашку кофе.

— К вам мужчина, — сказала охранница. — Антон Игоревич Мельников.

Вера поставила чашку на стол.

— Он записан?

— Говорит, нет. Но уверен, что вы все равно примите.

Вера подошла к зеркалу. Серые линзы сделали ее взгляд обычным. Для незаписанного мужчины этого было мало.

Она сняла линзы. Глаза вернулись на место. Лицо стало другим: жестким и заметным. С такими глазами можно просто молчать, и люди сами заполняют паузы.

— Пусть поднимается, — сказала она в трубку.

Пока мужчина ехал в лифте, Вера нашла его в интернете. Адвокат. Наследственные споры. На фотографиях всегда дорогие часы и галстуки. Слишком спокойная улыбка. У таких людей не бывает случайных визитов.

Она успела закрыть ноутбук, когда в дверь позвонили. Мельников оказался ниже, чем на фотографиях, немного старше и тяжелее. Не физически — по присутствию. В нем не было ничего необычного. Темный дорогой костюм, пальто, кожаная папка в руке, сухая кожа на костяшках пальцев и большой мужской перстень с черным тусклым камнем. Человек из кабинетов, где говорят тихо, а последствия наступают быстро и громко.

Он вежливо поздоровался, представился и сел только после ее приглашения. Вера оценила это. Не то, что ей понравились его манеры. Но воспитанные люди могут быть опаснее хамов. Некоторые из них знают, что сила не обязана повышать голос.

— Я по делу Аграфены Матвеевны Буровой, — сказал он.

Прозвучавшее имя Вере ничего не сказало. Но тело отреагировало неприятным маленьким холодом в груди. Так бывает, когда человек смотрит на тебя слишком внимательно и ты не понимаешь, что именно он уже знает.

— Я принимаю только по записи, — сказала Вера.

— Я знаю.

— Тогда вы знаете, что пришли зря.

— Нет.

Он открыл папку и положил на стол фотографию. Вера осторожно взяла черно-белый пожелтевший снимок. Молодая женщина на нем была снята давно. Старомодное платье, старомодная прическа, жесткий подбородок, прямой взгляд. По-видимому, при проявке снимок был немного засвечен, поэтому один глаз казался темнее другого. Если бы Вера увидела такое в чужом семейном альбоме, она пролистнула бы дальше, не задерживая взгляд.

Мельников смотрел не на фотографию. На Веру.

— Кто это? — спросила девушка.

— Аграфена Матвеевна Бурова в молодости.

Вера почувствовала раздражение. Такие клиенты ломают ритм. Они не хотят утешения, не хотят обряда, не хотят страха. Они хотят, чтобы колдунья Аделаида ошиблась.

— Аграфена Матвеевна жива? — спросила она.

— Нет.

— Тогда речь о наследстве.

— Да.

— И о женщине, которую вы ищете.

— Да.

— Возможно, внучке.

Он молчал.

Вера поняла, что попала, но не так, как хотела. Мельников не удивился. Он ждал именно этого.

— Проведите сеанс, — сказал он.

— С мертвой?

— С Аграфеной Матвеевной.

Вера посмотрела на фотографию. В лице красивой молодой женщины было что-то неприятное. Не злое — нет. Хуже. Уверенное. Так смотрят люди, которые не сомневаются в своем праве ломать чужие жизни.

— Это будет дорого, — предупредила Вера.

— Сколько?

Она назвала сумму вдвое выше обычной.

Мельников спокойно достал деньги. Без торга разложил перед Верой купюры. Это тоже было плохо. Человек, который не торгуется против высокой цены, платит не за услугу. Он покупает что-то другое. Что, девушка пока не понимала. Она убрала деньги в ящик.

Потом начала готовить стол. Она делала это намеренно медленно. Ровные неторопливые движения всегда успокаивали клиентов. Сначала темно-зеленая бархатная ткань. Потом тяжелая чаша из нефрита. Потом черная нить. Потом три свечи. Потом фотография в центр.

Все предметы были пустыми. Вера знала это лучше всех. Но пустые предметы умеют убедительно работать, если человек пришел уже готовым увидеть смысл в действиях колдуньи Аделаиды.

Мельников смотрел.

— Положите руку рядом с фотографией, — сказала она.

— Зачем?

— Вы хотели сеанс.

Он положил. Рука была спокойная. Ни одного лишнего движения.

Вера закрыла глаза. Заговорила. О доме. О женщине, которая не просила прощения. О дочери, ушедшей из-под руки матери. О двери, давно закрытой. О ребенке, которому не назвали настоящего имени бабушки.

Ей казалось, она идет правильно, хотя Мельников слушал слишком внимательно. Вера чувствовала его взгляд как тонкую проволоку у горла.

— Дочь, — проговорила она, — не хотела возвращаться.

— Как ее звали? — спросил он.

— На первом сеансе имена мертвых не всегда открываются.

— Она точно мертва?

Вера поняла ошибку. Слишком поздно.

— Я сказала не перебивать.

— А я спросил, мертва ли она.

Она открыла глаза.

Мельников уже не проверял. Он знал.

— Вы не видите мертвых, — с отвращением проговорил он. — Вы их конструируете.

— Уходите.

— Сначала закончим.

— Мы уже закончили.

— Нет, Вера Сергеевна. Теперь началось настоящее.

Он сказал «настоящее» без угрозы, но твердо.

Вера потянулась к телефону, и экран не загорелся. Она нажала кнопку еще раз. Ничего.

— Не тратьте силы, — сказал Мельников. — Они вам еще понадобятся.

— Что вы сделали?

Вместо ответа он взял одну из ее черных свечей, перевернул фитилем вниз и поставил прямо на столешницу. Свеча не упала. Огонь продолжал гореть вниз, касаясь дерева, но не прожигая его.

Вера смотрела на огонь. Мозг быстро перебирал варианты: тонкая проволока, химия, заранее подготовленный стол, фокусник, гипноз. Ничего не подходило. Стол был ее. Свечи были ее. Мельников вошел с одной папкой. Огонь горел вниз.

— Это просто фокус, — растеряно сказала Вера.

Голос прозвучал хуже, чем она хотела.

Мельников не стал спорить.

— Хорошо. Выберите сами.

— Что?

— Любой мелкий предмет из ящика. Не называйте. Не показывайте мне.

Вера смотрела на него несколько секунд. Потом медленно выдвинула ящик стола. Карты. Черные нитки. Старый ключ. Сухие ягоды можжевельника. Все ее. Купленное ею. Разложенное ею. Ни один фокусник заранее не мог знать, что она возьмет.

Она взяла одну сухую ягоду можжевельника и сжала в кулаке.

— Дальше?

— Держите.

Он не встал. Не протянул руку. Не произнес заклинания. Только повернул перстень на пальце черным камнем вверх.

Сначала Вера ничего не почувствовала. Потом в кулаке стало холодно. Не снаружи — внутри, под пальцами. Сухая ягода набухла, шевельнулась, и что-то острое укололо кожу.

Вера разжала ладонь. На ладони лежала не ягода. Маленькая живая веточка можжевельника, темно-зеленая, колючая, влажная у среза. От нее пахло смолой и морозом. На подушечке большого пальца выступила крошечная капля крови.

Через пару мгновений веточка потемнела, свернулась и снова стала сухой ягодой.

Вера закрыла ладонь. Потом открыла еще раз. Ягода лежала на месте. Обычная. Сухая. Мертвая.

— Это тоже фокус, — сказал Мельников. — Если вам так легче.

Вере легче не стало.

— Вы не ведьма, — сказал он. — Вы обычная мошенница. Это я понял на третьей минуте вашего представления. И я действительно пришел не за мошенницей.

Вера подняла глаза.

— За кем?

— За наследницей.

Он взял фотографию Аграфены.

— За наследницей этой женщины, которая была настоящей ведьмой. Не такой, как ваши клиентки представляют себе, насмотревшись плохих сериалов. И не такой, какой вы притворяетесь за деньги. Могущественной. И очень опасной.

Вера молчала. Эти слова не укладывались в ее голове. Но после перевернутой свечи и можжевельника они не выглядели выдумкой.

— У Буровой была дочь. У дочери — дочь. Настоящая. Где-то здесь, в Москве или рядом. Я искал ее. Нашел колдунью Аделаиду. Ваше сходство с Аграфеной Матвеевной в молодости показалось мне... убедительным.

— А потом?

— Потом вы открыли рот.

Вера рассмеялась. От страха ей всегда хотелось именно смеяться. Глупо, коротко, не вовремя.

— И что теперь? Сдадите меня полиции?

— Зачем? Полиция не поможет мне с наследством в Красноярске.

Название города прозвучало буднично. Красноярск. Далеко, холодно, с рекой, сопками, мостами, чужой жизнью. Город из новостей о коммунальных авариях, морозах и дорогих авиабилетах.

— Я там ни разу не была, — сказала Вера.

— Тем лучше.

— Для кого?

— Для меня.

Огонь на перевернутой свече погас сам. На столешнице не осталось никакого следа. Свеча упала и покатилась по ровной поверхности, остановившись на самом крае стола.

— После Аграфены Буровой остался дом, деньги, земля, документы, прочее имущество и одна вещь, которую мне нужно получить. Вам надо будет поехать в Красноярск и сыграть роль внучки.

Вера смотрела на него.

— Вы с ума сошли.

— Нет.

— Там люди знают эту семью.

— Большинство знает легенды о семье. Не людей.

— Я не ведьма.

— Это не важно.

— Вы только что сказали, что там настоящая магия.

— Да.

— И настоящие ведьмы.

— Да.

— И они не поймут?

— Люди понимают только то, на что у них есть объяснения. У них будут правильные документы, ваше лицо, ваши глаза и мое сопровождение.

— А если настоящая внучка найдется?

— Тогда у вас появится серьезная проблема. Но пока ваша проблема — я.

Он сказал «у вас появится проблема» так, как будто Вера уже согласилась.

— Я отказываюсь, — твердо сказала девушка.

Мельников снова открыл папку. Вынул несколько листов и разложил перед ней.

Вера увидела свое имя. Настоящее. Адрес. Паспортные данные. Список переводов на карту. Скриншоты переписок с клиентами. Даты. Суммы. Обещания снять порчу, вернуть мужа, убрать соперницу, очистить бизнес от сглаза.

— Я могу уничтожить вас без всякой магии, — спокойно сообщил Мельников. — Магия просто экономит время.

Вера не трогала бумаги. Больше всего ей хотелось надеть линзы. Спрятать глаза. Стать обычной. Серой. Женщиной, которая может выйти за кофе и не быть при этом похожей на мертвую сибирскую ведьму.

Но линзы лежали в маленьком контейнере у зеркала, а Мельников смотрел именно в ее глаза.

— Почему я? — спросила она.

— Потому что вы не настоящая, — сказал он. — Настоящие ведьмы обычно опасны. Мошенницы — нет.

Вера медленно перевела дыхание.

— Что будет, если я соглашусь?

— Вы получите наследство от богатой женщины и свободу.

— А если нет?

— Потеряете все.

Он поднялся.

— Завтра утром мой водитель отвезет вас в мой офис. Сделаем документы, подберем маршрут, историю. Линзы не надевайте.

— Я не сказала «да».

Мельников остановился у двери.

— Скажете. Подумаете и скажете.

Он ушел, оставив фотографию Аграфены на столе.

Вера сидела неподвижно, пока не услышала, как на площадке закрылись двери лифта. Потом встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Один глаз — зеленый. Другой — темно-карий.

Раньше они приносили деньги. Теперь они привели человека, который поставил огонь вниз головой, оживил сухую ягоду у нее в ладони и назвал город, где могущественные мертвые ведьмы оставляют после себя наследство.

Вера достала свои линзы, но не смогла надеть. Дрожали руки.